От избы, через густые заросли бурьяна, вели узкие тропки к Талбе и к осевшему одним концом амбару. Все так же гуськом сползая вниз, висели на обломанных сучьях засохшей березы белые лошадиные черепа. Самый верхний приходился сажени на две от земли. Остальные спускались один за другим, все ниже и ниже. А последний висел примерно на уровне глаз.
Старик покряхтел за амбаром, потом вышел, весь измазанный углем, и, что-то бормоча, опять направился к пожарищу. Никита раздумывал: окликнуть старика или вернуться незамеченным? Но в это время жеребец, увидя на берегу других коней, громко заржал. Старик остановился, приложил руку к глазам и вдруг, размахивая обеими руками и хрипя, зашагал к жеребцу.
«Не ускакать ли?» — подумал Никита, но вместо этого громко кашлянул.
Старик снова остановился в недоумении, опять приложил к глазам руку, потом широко оголив желтые зубы в непохожей на улыбку гримасе, решительно подошел к Никите.
— А я думал — бродячая лошадь… Ну, рассказывай, брат!.. Как живешь, новости какие?
— У тебя что нового? Дрова на зиму заготовляешь?
— Хи-хи! Какие это дрова?! Одни головешки… Разбудили нынче, как увидел пожар — сердце у меня чуть из груди не выскочило: думал, кладбище мое сгорело. Побежал туда, да бог милостив, могилы целы, только школа!.. Один уголь да зола остались… Какие это дрова, так, головешки… Признаться, не любил я эту школу-то: дети бы шумели, да и жена ведь ушла из-за нее… А меня все спрашивают: не проезжал ли кто ночью? Откуда мне знать? Ночью я сплю. Хи-хи!
Старик огляделся, прислушался. На берегу шумели красноармейцы.
— Значит, в Быстрой опять проклятые красные появились, туда, стало быть, едете?
— Мы дед, Василий, сами красные. Я Никита Ляглярин. Помнишь, Ляглярины у тебя одну зиму жили?
— Помню, как же! Красные, говоришь?.. Никита?.. — Старик стал бесцеремонно его разглядывать. — Правда, походишь на него, да уж больно вырос… Красные, говоришь? Как же это?..
— Победили бандитов, значит.
Никита взялся было за стремя, но старик своими цепкими руками поспешно схватил коня за недоуздок.
— Никита, вот что, милый ты человек… Никому не говори о том, что дрова брал… Я их отнесу обратно… А ты Мойтурук-то мою помнишь? Вот была собака, лучше человека! Помнишь ее?
— Помню, дед, все помню. — И Никита вдел ногу в стремя.
— Погоди, расскажу… Нашел я все-таки ее труп. В верховьях Чоруостах. А щенок, которого тогда себе оставил, тоже потерялся. Вот и коня своего почтил этой зимой, — указал старик на самый нижний из висевших на березе черепов. — Жена убежала к проклятым… Да ты кто, Никита: белый ты или… Говорили, будто…
— Красный, красный я, дед.
— Так, значит… — Он помолчал. — А… жену мою там не видел?
— Жену?.. Майыс?.. Не видал.
— Мне бы только расписку о ее смерти.
— Зачем тебе это? — почти вскрикнул Никита, ошарашенный словами старика.
— А как же! Надо же мне когда-нибудь жениться. Да вот не идут за меня, все боятся, что она вернется и богатство мое отберет… Да ты погоди! — решительно добавил старик, и Никита опять отпустил стремя. — Тут осталась заячья стрела твоего отца Егордана, возьми-ка ее с собой, пока не забылось… — И старик хлопотливо зашагал по тропке, вьющейся среди бурьяна.
Он толкнул всхлипнувшую дверь и скрылся в амбаре. Никита постоял в недоумении, потом подошел и заглянул внутрь.
Старик, взобравшись на нары, шарил на полке и что-то тревожно бормотал под нос.
Посреди амбара в полумраке на тонком ремешке висела большая пыжиковая доха с непомерно длинными рукавами. Чуть покачиваясь, доха плавно поворачивалась в сторону старика. Из кармана ее торчало ухо рыси. Вот доха повернулась передом к старику, и Никите показалось, что еще мгновение — и она подскочит к Боллорутте и схватит его сзади за шею этими длинными растопыренными рукавами. Обнимет преданного раба своего и, вся трясясь, неслышно засмеется над ним.
И хотя все это уже было когда-то, Никита почувствовал, как у него зашевелились волосы на голове. Но он в два прыжка очутился у дохи, сгреб ее и швырнул куда-то в сырую, сумеречную глубь амбара. Доха на лету взмахнула пустыми рукавами и запорошила глаза клочьями истлевшей шерсти. Брезгливо сморщившись, Никита выбежал из амбара, вскочил на коня и помчался прочь отсюда, туда, где уже строился отряд.
Майыс сидела на коне, стараясь не глядеть в сторону избы, где она когда-то жила в тоске и горести и находила утешение лишь в том, что холила свои длинные косы.