— Никифор, вынеси ее! — приказал Сыгаев.
— Выноси сам! — огрызнулся молодой батрак. — Хватит! Видно, навоевались мы, один — начальником, другой — солдатом… вот только не знаю, чьей армии.
Никуша вспыхнул, свирепо повел глазами, но, встретившись с насмешливым взглядом Бурова, смущенно опустил голову и тихо спросил:
— Можно мне ее… жену свою… мою?..
— Пожалуйста!
Никуша вернулся в лодку и, поддерживая жену сзади за оба локтя, осторожно вывел на берег.
— Сестренка! — неожиданно громко воскликнул Лука, протягивая руки к подходившей Майыс.
Она приблизилась к нему, остановилась и вдруг коротко и быстро взмахнула рукой. Реку огласила звонкая пощечина.
— Отдай мне Эрдэлира! — страшным голосом закричала Майыс в наступившей тишине.
Она прокричала эти слова с такой силой, что где-то в горах несколькими перекатами громко отозвалось эхо.
— Отдай мне Эрдэлира!.. — повторила Майыс, потрясая руками над съежившимся, державшимся за щеку Лукой Губастым, бывшим начальником Талбинского штаба.
У кунгаса оставили часовых, а весь отряд Бурова вместе с пленными вернулся в Талбу. На холме у дороги всадники увидели уже обновленную, огороженную частоколом и чистенько прибранную могилу Эрдэлира с трепетавшим на столбике красным флажком.
Луку и Никушу отправили в город, а Романа, Павла и других, крепко припугнув, отпустили по домам.
Посреди поляны все еще бурлила многолюдная толпа. В центре широкого круга взявшихся за руки людей стоял Афанас Матвеев и пел:
Песню громко подхватывал хор, и неслась она, эта песня, далеко-далеко, своими простыми, немудреными словами возвещая людям мир и труд.
ОХВОСТЬЕ
Повсеместно прошли выборы Советов. Председателем Талбинского наслежного совета единодушно избрали двадцатилетнего Гавриила Николаевича Тукова, которого все по-прежнему звали просто «Гавриш». Никита Ляглярин после демобилизации из Красной Армии стал секретарем наслежного совета. Он хорошо справлялся со своими обязанностями, но, когда ввязывался в горячие споры, люди нет-нет да и напоминали ему:
— Ты помолчи! Твой голос не в счет! Тебе еще нет восемнадцати!
Первым делом в наслеге отменили восстановленную белобандитами систему землепользования «по достатку» и в разгар сенокоса наскоро поделили землю подушно.
На общем собрании наслега под открытым небом Гавриш и Никита раздавали маленькие четырехугольные листки с обозначением фамилии главы семейства, количества членов семьи, названия местности и размера отводимого для покоса участка.
— Спасибо советской власти за землю и… за все, — растроганно проговорил Андрей Бутукай, принимая дрожащей рукой «земельную бумажку». — Эх, жаль, Лука Губастый коровы лишил! Вот, Никита, смотри, без тебя тут…
Порывшись за пазухой, Бутукай вытащил и положил на стол аккуратно подшитые ниткой пожелтевшие листки, вырванные из какой-то книги. Поперек печатных строк первого листка было жирно выведено от руки извещение о том, что с каждого взрослого члена семьи Бутукая взыскивается по десяти рублей военного налога, по десяти рублей земской повинности и по два рубля волостной повинности. В заключение были указаны три срока уплаты. Другой листок представлял собой расписку в приеме от Бутукая коровы за тридцать рублей и трех пудов ячменя по три рубля за каждый.
Никита громко прочел бумаги Бутукая.
— У всех такие! Вот и у меня! — послышались голоса отовсюду.
— Была бы земля, а корову заведешь! — прогудел Тохорон, покрывая шум.
— Была бы советская власть, будут у нас и лошади и коровы! — закричал Гавриш. — Вот что мы сделаем с ихними бумагами! — Он мелко изорвал бандитские листки и швырнул клочки в сторону.
— Так их, со всеми бумажками!
— Так им, собакам! — зашумели, заволновались люди.
Гавришу с большим трудом удалось успокоить народ и продолжить распределение участков.
За девять месяцев хозяйничания бандиты причинили множество бед. Но, избавившись от бандитского гнета, люди стали сильнее духом, неистовее в своей ненависти к классовым врагам, действеннее в своей любви к советской власти. С них будто рукой сняло вековое, дремучее «не мое это дело»…