Как только Никитка запряг Рыженького, Павел полоснул животное кнутовищем. После каждого удара бычок кидался вперед, но все равно валился на бок, как прежде.
— Вот видишь! — крикнул Павел Тохорону, уже заходя на вторую борозду. — А ну-ка парень, — обратился он к Никитке, — принеси топор!
Никитка, предполагая, что Павел собирается подправить соху и тем облегчить пахоту, мигом сбегал за топором.
— Он, видишь ли, все боком наваливается, — проворчал Павел и, вынув из кармана гвоздь, вбил его в оглоблю, так что острие торчало с внутренней стороны.
— Но! — вскрикнул Павел и снова полоснул бычка.
Бык налег на оглоблю, и гвоздь впился ему в бок. Содрогаясь всем телом, Рыженький потянул соху, и из бедра у него потекла струя алой крови.
У Никитки даже в глазах помутилось. Он хотел крикнуть, но, не издав ни единого звука, так и остался стоять с открытым ртом. Гвоздь то и дело вонзался Рыженькому в бедро; он дрожал всем телом, рвался вперед и страшно, по-человечьи стонал. С отвисшей нижней губы его стекала густая, белая пена, налитые кровью глаза, казалось, вот-вот выскочат из орбит.
Никитка украдкой утирал грязным рукавом слезы и бормотал:
— Что, сладко тебе, разиня? Ведь говорил — беги домой. Рыжик ты мой, несчастный!.. Так бы тебя самого, собака бессердечная! — обращался он уже к хозяину, глядя куда-то вперед.
— Что ворчишь? — крикнул ему Павел. — Небось песни сударские поешь себе под нос, грозишь богачам! Но!.. Ну вот! — сказал он наконец Тохорону. — При желании и ты бы так сумел. А все потому, что один оборванец за другого норовит постоять. Одна шайка! Нет, меня, брат, не перехитришь.
А Никитка стоял и клялся землей и небом, что, как только вырастет, изобьет Павла до полусмерти.
Не успел хозяин отъехать, как Никитка выпряг и отпустил своего окровавленного бычка и запряг хозяйского!
Так работали они с неделю. Едва только завидят издали Павла, запрягают лягляринского бычка, а на остальное время отпускают его.
За эти дни Никитка очень стосковался по родным. К тому же в ту пору истекал срок договора бабушки Варвары Косолапой с Веселовыми, и она хоть и договорилась батрачить теперь у Романа Егорова, но несколько дней собиралась провести со своими и сейчас, наверное, была уже в Дулгалахе.
Назавтра пахота у Павла кончалась, и Никита должен был вернуться домой, поэтому он ходил веселый, и когда со стороны Эргиттэ показались два всадника, Никитка побежал к своему бычку, весело подпрыгивая и напевая.
По большой дороге между двумя обширными полянами Эргиттэ и Кэдэлди, где жили «чистые люди» наслега, «люди с головой», скакали Павел Семенов и Лука Губастый. Казалось, всадники собираются проехать мимо, но они вдруг осадили коней и круто свернули в сторону семеновской пашни. Взмыленные кони шли теперь рядом с Тохороном.
— Павел, а что если твой черный вол так и пропадет, чем же заплатят тебе эти людишки? — спросил, подбоченясь, Лука.
— Чем заплатят? — резко обернулся Павел, который, судя по всему, был навеселе. — В том-то и дело, что нет у них ни черта! Придется забрать этого бычка да корову, — хоть и старая, да уж какая есть… Что еще с них возьмешь?! Больше нечего!
— А что же они, по миру пойдут?
— А куда они пойдут после этого — не моя забота. Пусть идут, а я тогда заберу у них Дулгалах. Осенью там хорошо, да и летом можно пускать туда убойную скотину.
— Дулгалах, говоришь? — Лука призадумался. — Да там же дрянь земля… Уж на нее-то не стоит тебе зариться…
— Сами-то живете там каждую осень и зиму! — воскликнул Павел, вращая своими большими глазами. — Тогда уж и вам, дорогие мои, придется оттуда — фьють! — И Павел провел рукой, будто что-то смахивая.
— Нет, брат, Дулгалах нестоящая земля… — возразил Лука Губастый. Он ударил бычка кнутом и задумчиво сказал: — Ну и скотина! А почему это у него бок в крови? Ворона, что ли, исклевала?
Помолчав немного, он вдруг предложил:
— А не взять ли тебе этого паренька батраком годиков… ну, на десять — двадцать?
— Да что ты! — ужаснулся Павел. — Ведь этот парень и лепешки не стоит, которую он съест! Да я бы вконец разорился, если, бы пришлось его кормить столько лет!
— Послушай, Павел, — оживился вдруг Лука, — одолжи-ка ты мне этого парнишку! У меня одного погонщика не хватает. Справится он с волом?
— Сам видишь, справляется. Ему ведь уже много лет. Бери, бери, с завтрашнего вечера он мне не нужен. Только знаешь, он очень обидчив, не гляди, что такой щуплый. Вдруг надуется, как бурундук, и что-то заворчит себе под нос.