— Плевать я хотел на его обидчивость! — взъярился Лука.
— Ну и бери его!
— Ишь, зукин зын, еще обидчив! На что он надеется, шельмец этакий? В морду дам — вся обида разом вылетит!.. Значит, одолжишь мне его?
— Да бери, пожалуйста!
В ЛЮДЯХ
Так Никита стал погонщиком вола у Луки Губастого. Приемыш Веселовых — широколицый, толстый Давыд, длинный и сухощавый Митяй, кривоногий и гундосый Иван да Никита — все четверо работали вместе.
Старый хозяин, отец Луки, Федор Веселов недавно окончательно ослеп на оба глаза. Всю жизнь он провел в разъездах по торговым делам и даже теперь, слепой, изредка навещал окрестных жителей со своим поводырем Аксиньей. Остальное время он проводил дома, сквернословя по чьему-либо адресу. Молодой хозяин — единственный сынок Лука — почти всегда отсутствовал. Он носился по наслегу на лучшей лошади, щеголял искаженными русскими ругательствами, пил, играл в карты, развратничал, скандалил. Изредка и всегда неожиданно он заезжал домой, чтобы вскоре опять куда-то умчаться.
У Веселовых всегда бывало много гостей и ночлежников. При богатых гостях батраки ели отдельно, за другим столом, в левой стороне юрты. При гостях средней зажиточности им подавали за одним столом с хозяевами, но все же в особой миске, а когда гостей не было, ели все вместе.
После ужина Федор, понюхав табаку из берестяной табакерки и чихнув, начинает обычно поносить Давыда, не скупясь на похабные слова. А парень, привыкший к этому с детства, кажется, не слышит брани старика. Потом Федор переходит к Никитке:
— Ну, друг мой, грамотей Никитка, рассказывай!
— А что мне рассказывать? — Никитка почему-то зажимает руки между коленками и усердно разглядывает скорлупки яйца, брошенные кем-то под стол.
Федор поднимает веки, открывая пустые глазницы. Он будто старается разглядеть Никитку и подвигается поближе к нему. Костистая узкая спина, тонкая шея, тяжело качающаяся большая голова, белесое лицо — всем своим видом он напоминает ощипанного цыпленка.
Никитка испытывает к хозяину непонятное чувство, в котором сочетается страх, жалость и брезгливость. «Пусть говорит все, что ему взбредет на ум», — думает мальчик, запасаясь терпением.
— Хотя ты и ученый человек, однако отвечаешь на вопрос вопросом. Это привычка дрянных людишек… Да… Кстати, а много ли ты пользуешься своей грамотностью, скажи-ка мне?
— Бывает.
— Что значит бывает? — Лицо Федора как будто светлеет, лохматые брови тянутся вверх, он с любопытством наклоняется к парню. — Ну-ка, расскажи: что тебе твоя грамотность дает?
— Книжки читаю.
— О чем же говорят твои книжки? Учат ли они торговать?
— Нет.
— Учат ли они выигрывать в карты?
— Нет…
— А воровать?
— Н-нет.
— Ну а, скажем, учат они, как завлекать дочь богача, чтобы жениться на ней?
— Н-не-ет…
— Так чему же тогда учат они?.. Никитка тревожно перебирает в памяти прочитанное. Как будто книг прочитано немало, а чему, в самом деле, они учат? А Федор сидит и ждет от него ответа. Губы и ресницы у него подрагивают. Мальчику стыдно, что он заставляет ждать старого да к тому же слепого человека, и он сердится на себя. Наконец он тихо говорит:
— Учат, что надо жалеть сирот.
— Сирот? Да каких же это сирот?
Никитка еще прошлой зимой запомнил стихи, которые четвероклассники заучивали наизусть. Видимо, и учителю стихи эти нравились, потому что он сам перевел их. Никитка охотно читал эти стихи старушке Дарье, которой они тоже пришлись по душе.
Мальчик быстро вскакивает с места и начинает громко декламировать:
Федор мнет пальцами кончик носа. Но молчит, будто стараясь вспомнить что-то давнее, позабытое. Потом, придвинувшись еще ближе к Никитке, просит:
— А ну-ка, прочти еще разок.
К столу подходят остальные. Вылезают из-за печи Давыд и Петруха. Никитка с жаром повторяет стихотворение.
— «Есть на свете много бедных и сирот»… — задумчиво произносит Федор и вдруг начинает хохотать, запрокинув голову и трясясь всем телом. — Если их много, так зачем же мне их жалеть? Они ведь могут меня на куски разорвать. Ну и научили тебя книги! Дурачье! — И он снова заливается смехом. — А может, они, твои книги, советуют еще и не есть? — спрашивает Федор, немного успокоившись.