— Нет, — твердо отвечает глубоко оскорбленный Никитка.
— Или к бабе не подходить?
— Нет, — смущенно говорит Никитка.
— Хотя ты можешь жить и не евши, — гады живучи. Но как проживешь ты без бабы? Как, спрашиваю я тебя? Ведь никак!
Уже ничего не соображая от обиды, Никитка угрюмо выдавливает:
— Никак…
Слепец заливается громким смехом:
— Ишь, говорит: «Без бабы никак не проживу». Скажет же собачий сын!.. Ох, хо-хо!.. — давится он от хохота.
Вдоволь насмеявшись, старик сильно отдувается, вытирает грязным платком свои страшные глазницы, шею и лицо и снова — за прежнее. Теперь он уже всерьез обещает женить Никитку на какой-то дряхлой старухе. Его обещания сопровождаются потоком похабных слов, от которых мальчик только отплевывается, что еще больше подзадоривает Федора. И видно, что ему доставляет огромное удовольствие выдавливать из своего сердца скопившуюся там гниль, видно, что он получает истинное наслаждение, показывая всю мерзость своей грязной душонки.
Конечно, когда он подробно описывал дряхлую старуху, на которой собирался женить Ляглярова внука, тому следовало бы выбежать на улицу. Тем не менее какая-то злая сила удерживает Никитку на месте.
Кривятся губы у Федора, еще больше горбится нос, оттопыриваются уши, а все тело сжимается как бы для прыжка.
— Экий же он дуралей, этот Егордан-собака! Дикарь, а сына своего в школу послал! О чем только он думает? Ведь у самого штанов нет, нечем наготу прикрыть, а туда же! Может, вы за последнее время сильно разбогатели? Разбогатели вы, друг, а?
— Нет…
— Или нашли в навозе за своим хотоном золотой клад?
— Нет…
— Ну, ничего! Зато когда Павел Семенов заберет у Егордана бычка, корову да еще и землю, тогда уж сын-грамотей как-нибудь прокормит его собранными подаяниями! Как это у вас поют в школе «Богачу-дураку и с казной не спится! Бобыль гол как сокол, поет-веселится»? Есть ведь у вас такая песня? Ну-ка, спой ее мне, грамотный голоштанник!
— Не знаю я…
— Как не знаешь?! А то, может, прочтешь стихи, что написаны о каком-то преступнике, которому шестьдесят лет стукнуло, а?
Помаргивая сморщенными веками, Федор некоторое время сидит молча, потом снова принимается за свое.
— Чего доброго, сынок-грамотей скоро еще отца ногами топтать будет или воровать пойдет. И без того говорят, что он побил Васю, князева внука. Эй, парень, — обращается он к Давыду, — а как этот грамотей на работе?
Давыд медлит с ответом. Он возится за камельком с присохшими к ногам торбасами, силясь снять их. Немного подождав ответа, Федор тихо спрашивает у Аксиньи:
— Милаша, что толстобрюхого нет здесь?
Почти слепая девочка со вспухшими веками и слипшимися ресницами оглядывает юрту, наклоняясь по очереди в обе стороны. Тогда Давыд, высунув свое толстое лицо из-за камелька, дает полную оценку работе Никиты:
— Плохой он погонщик. Не он быка водит, а бык его на поводу тащит. Совсем слабый человечишка!
— Стерва! Здесь ведь торчит, а сразу не откликается, — замечает Федор. — Не может того быть, чтобы он с быком не сладил. Нарочно так делает, хочет показать, что грамотный… Ну разве я не говорил! — опять обращается Федор к Никитке. — Какая от твоей грамотности польза? Да никакой! Сколько ни болтай по-русски, сколько ни ори свои песни, кто на тебя обратит внимание? А вот, к примеру, ежели на дворе моя собака залает, я сразу скажу жирнобрюхому: «Паря, сходи посмотри, кто пожаловал!» Выходит, что собачий лай и то полезнее, чем твоя грамотность. Не так ли, грамотей Никитушка?
И, не дождавшись ответа, Федор спрашивает у дочери:
— Здесь он, Аксинья?
— Здесь, вот сидит.
— Собачий лай, говорю, куда полезнее, чем вся твоя грамота… Ты отвечай, дружок, коли я с тобой разговариваю!
— Ну, если лай собаки полезнее, то с собаками и разговаривай!
— Что?! Ишь ты, еще обижается!
— Как же ему не обижаться! Да и что он тебе плохого сделал? Только и знает долбить одно и то же: «собака лучше» да «собака лучше»! — неожиданно вмешивается в разговор Ирина, раскуривая свою длинную железную трубку.
— Эй, ты-то хоть не лайся! Собака уж, конечно, лучше тебя! Ишь, сатана, еще заступается за молодого да грамотного! — кричит ей Федор. — Грамотей Никитушка, оказывается, давно уже приворожил мою жену.
Собираясь основательно помучить мальчика, Федор даже заерзал на нарах.
В это время на улице залаяла собака. Федор, подняв голову, по обыкновению всех слепых быстро оглядывается по сторонам и громко приказывает: