— Жирнобрюхий! Сходи посмотри, на кого это она, — И, желая задеть Никитку, бормочет: — Вот собака и оказала пользу, не чета тебе!
Второй приемыш, маленький Петруха, несмотря на беспрерывные побои и крики, всегда улыбается, выставляя свои ровненькие зубки. Прозванный жирнобрюхим, он, так же как и Давыд, толст и круглолиц, однако, в отличие от «толстобрюхого», еще не стал — да и не обещает стать — покорным рабом. От постоянных криков и побоев Петруха не делается проворнее, да к тому же иной раз явно издевается над старым хозяином. Всегда он занят какими-то мыслями, будто есть у него свои тайные радости и горести.
Петруха появляется из левой половины юрты, нарочно громко шаркая по полу большими торбасами, нехотя влезает на крайние нары и, посмотрев в окно, говорит несколько пренебрежительно:
— Лука будто приехал.
— Лука? Не пьян?
— Вроде нет… А то, может, и пьян…
— Один?
— Будто один… Хотя вроде двое их…
— Вот послушайте этого бродягу! — возмущается Федор. — Он ведь это нарочно! Ах, горе мое… А что, человек, который с ним, хорошо одет?
— Не так уж хорошо… Но можно сказать, что и хорошо…
— Ох, еретик! Погоди ужо! Ну-ка, толстобрюхий, ты посмотри!
Давыд подходит к окну.
— Никуша Сыгаев, — сразу определяет он.
Петруха преспокойно слезает с нар и отправляется в левую половину юрты, так же невозмутимо шаркая огромными торбасами.
— Прибирайтесь быстрее! Грамотей Никитка, прочь отсюда! Сына его побил, а сейчас, чего доброго, и самого ударишь. Прочь! Пошел вон!
Все суетятся, приводя помещение в порядок. Три лучших стула ставят в ряд, вдоль перегородки, наскоро метут пол, убирают со стола самовар, а чашки и тарелки Ирина складывает в подол и уносит.
Наспех прибравшись, все усаживаются как ни в чем не бывало. Федор лежит на нарах и, повернувшись к стене, начинает стонать.
Лука, зная, что в доме сейчас идет суета, обычная при появлении почетного гостя, нарочно мешкает во дворе. И вот наконец молодой хозяин и гость входят в юрту.
— Кто пришел? — спрашивает Федор, прервав стон.
— Я, Лука.
— Один?
— Вдвоем.
— Кто с тобой?
— Никуша Сыгаев.
— Никуша! Вот хорошо-то, — Федор, делая вид, что очень обрадован, быстро садится.
А Никитка, неожиданно избавленный от тягостных насмешек, незаметно выскакивает на улицу и бежит в лес.
Вскоре он выходит на маленькую круглую полянку, словно затерявшуюся в чаще. Посреди поляны поблескивает заросшее осокой озерко с вечно холодной зеленой водой. На противоположном берегу виднеется одинокая покосившаяся юрта старика Семена Веселова.
Бескрайняя тайга плотно обступила поляну, и кажется, что темный лес вот-вот дрогнет и сомкнется над ней. Лучи заходящего солнца, пробившиеся сквозь густые кроны больших деревьев, весело обрызгали светлыми пятнами кусты боярышника.
Где-то очень далеко мычит бык. Над озерком носится суетливый кулик, то и дело хвастливо присвистывая: «Сила-птичка, сила-птичка!..»
Походив по опушке, Никитка садится на траву. Тихо подходит большая черная собака Веселовых, лай которой только что был признан более полезным, чем Никиткина грамотность. Она обнюхивает мальчика и, как бы извиняясь за хозяина, ласково глядит на него своими умными глазами, а затем смущенно бредет обратно.
Наружная обмазка юрты Семена Веселова, где он живет и зимой и летом, давно уже сползла и нависла над двумя узкими оконцами, словно вспухшие веки над больными глазами.
Никитка смотрит на юрту, но мечты его далеко.
Вдруг из лесу выскакивает Давыд и поспешно скрывается в Семеновой юрте. Вскоре Давыд выходит вместе с хозяином, и оба они, огибая озерко, направляются в ту сторону, где сидит Никитка. Мальчик проворно отползает в густые заросли боярышника и, замерев, прижимается к земле.
— Две полные бутылки привезли! — громко рассказывает Давыд, проходя мимо незамеченного Никитки. И сразу за тобой послали. Видишь, Семен, как тебя уважают!
— Как-никак одной крови, — еле слышно гнусавит Семен.
Он идет, вытянув тощую шею, будто принюхиваясь к чему-то. Кончик длинного горбатого носа и верхняя губа у него зелены от нюхательного табака, гноящиеся глаза пристально шарят по сторонам. При этом он непрестанно что-то тихо гундосит.
Многодетный бедный сородич Веселовых Семен в молодости был знаменитым охотником. Но вся его добыча шла за бесценок Федору, и Семен никак не мог выбиться из нужды. Он утверждал, что стал охотником по велению высших духов. В юности Семену будто бы приснился вещий сон — духи распороли ему живот и сказали: «Стал бы он шаманом, не уступающим великому своему предку Кэрэкэну, но срок уже пропущен. Пусть же будет великим охотником».