Семена всю жизнь угнетало страшное преступление его отца Сидорки, который провинился перед своим родом, освободив чертову собаку — пожирательницу детей. По наследству презрение сородичей перешло и на Семена. Все удачи в его жизни, которые могли бы обрадовать и поднять его дух, омрачались людской молвой. В случае успеха ему неизменно приписывали помощь нечистой силы. Дети у него выживали будто бы в награду за преступление отца, да и зверей к нему пригоняла уж, конечно, благодарная чертова собака. За карты с ним избегали садиться, боясь подвоха со стороны всякой нечисти, а уж если кто и проигрывал двугривенный, так открыто намекал на содействие Семену темных сил.
Словом, ничто в жизни не радовало Семена. Может, только в лесу, на охоте, он и жил настоящей жизнью, может, только здесь он и дышал полной грудью.
В свои семьдесят лет Семен был все еще крепок, как старая, перекрученная невзгодами, окостеневшая лиственница. Но, видать, и его придавили годы. Стрелы его, отравленные табачным настоем, уже не так метко поражали матерых лосей, и порой раненый зверь уходил от него. Не всегда теперь удавалось ему попасть в сердце волка или лисицы, и уже не раз находил он свои стрелы выдернутыми из ран острыми зубами зверя вместе с приставшей к ним шерстью. Все труднее становилось ему попасть из своей кремневки в глухариную грудь с дальнего расстояния. Всякие молокососы шныряют по тайге и добывают то лося, то лисицу, то рысь, а он, еще недавно считавшийся первым охотником наслега, часто возвращается с пустыми руками.
Но, по его мнению, не потому это происходит, что дрябнут когда-то могучие мускулы и гаснут глаза, теряя былую зоркость. Нет, не понимает он, бедняга, что ушло его знойное лето и наступила слякотная осень. Все дело в том, считает Семен, что по чьему-то наговору отвернулся от него хозяин леса — щедрый Баянай. Видно, чем-то нечаянно оскорбил Семен своего покровителя. И каждую ночь во сне он стонет, умоляя духа охоты простить его.
Нет, не везет ему. А ведь он всю жизнь прожил, стараясь задобрить свой род, стремясь искупить вину своего отца. И потому он всегда был самым покорным исполнителем воли ловкого Федора Веселова.
Бесцельно прошатавшись по лесу до полуночи, Никитка возвращается во двор Веселовых и крадучись проходит в черный амбар, где стоят сани и сложены кожи. Там он спит вместе с другими батрачатами — Давыдом и Петрухой. Ощупью находит Никита свою постель — немятую бычью кожу, брошенную в сани, и тихо ложится спать, не раздеваясь.
— Ну, Лягляры несчастные, прощайтесь со своим Дулгалахом! — доносится из тьмы приглушенный голос Давыда.
— Это почему же?
— Да понимает ли твоя голова, что Никуша Сыгаев не только княжеский сын, но и писарь наслега?
— Ну, понимает…
— Тогда, может, слыхали твои уши, что у князя ведется земельная ведомость наслега?
— Ну, слыхали…
— Так вот, в этой ведомости указано, будто двадцать фунтов земли вашего Дулгалаха принадлежат теперь Евдешке — Татарской дочке. Она вечером пришла и договорилась батрачить здесь вместо твоей бабки, а землю эту передала Семену — сыну Сидорки…
Никитка вспомнил, что ему еще прошлым летом довелось видеть эту самую Евдешку. Было это на лугу, куда всех выгнали убирать сено. Батраки работали близко друг от друга и все время оживленно переговаривались между собой. Охотнее других слушали Семена Веселова, который в отсутствие родственников становился затейливым рассказчиком и шутником.
Но скирдование сена — дело спешное, к тому же, по приметам Семена, в скором времени следовало ожидать большого дождя. А тут, как назло, у всех вышел табак. Давно уже были вытряхнуты все кисеты и выскоблены табакерки, и каждый мечтал хотя бы разок затянуться.
— Вон какая-то женщина идет, — сказал с надеждой один из батраков.
Все насторожились.
— Еще неизвестно, с табаком ли бабенка, — прогнусавил Семен. — Да и кто она такая! — С этими словами он решительно воткнул вилы в землю.
— О, да это Евдешка! Евдешка — Татарская дочь! — крикнул кто-то с соседнего стога.
— Э, тогда ничего не выйдет! — Семен выдернул вилы и снова принялся за работу, впрочем то и дело поглядывая на приближающуюся женщину.
Одинокую Евдешку, по прозвищу «Татарская дочь», знали в этих краях как вечную батрачку. Говорили, что она из-за своего дерзкого языка нигде не может ужиться, а потому летом обычно работает у одного, а зимой у другого хозяина. Держится она независимо и никого не боится. Видно, и сейчас, несмотря на страду, ушла Евдешка от одних хозяев и еще не пристала к другим.