— Ты зачем пришел?
— Вол выздоровел.
— Значит, пришел объявить, что вы его не съели? Важность-то какая! Поговорим через десять дней, не раньше. Может, опять захворает. Тогда будет ровно пятьдесят три дня… Пока пусть у вас стоит, и никуда не выпускайте. Да скажешь отцу, пусть в этом году сдаст нам в аренду Дулгалах, не то Федор все равно заберет. А нам сдадите в счет долгов за вола, — ведь твой хворый отец не больно много наработает теперь. Так и скажешь ему. — Она взяла со стола оладью и протянула Никитке. — На вот, проглоти да беги.
Мальчик выскочил за дверь и уже поднес было оладью ко рту, но вдруг швырнул ее залаявшей у ног белой собаке и помчался домой.
Наконец Павел Семенов признал, что вол выздоровел. Он приказал выпустить его на зеленую лужайку. Прощались с волом сердечно, каждый погладил его, похлопал по шее. Долго еще потом в маленькой юрте вспоминали злосчастного вола, пожалуй, даже скучали по нему.
— Я сегодня видел Семенова вола, — сказал однажды Егордан. — Бредет себе, варнак этакий, не остановился даже, не дал себя приласкать.
Никитка и Алексей обиделись за отца. Но важно, что вол был здоров, и особенно печалиться не следовало.
Наступили летние дни. На грядках, где обе семьи сообща посадили картофель, которым поделился с ними Бобров, дружно вылезла лапчатая ботва. Хотя Ляглярины остались должны Семенову за пятьдесят три рабочих дня — сейчас еще было не известно, как и когда потребует он свой долг, — тем не менее в семье Егордана, казалось, настало наконец благополучие. Приближалась горячая пора сенокоса, и Дулгалах дал в этом году обильный урожай трав.
Как-то в ненастный вечер, когда Ляглярины и Эрдэлиры собрались перед камельком, где на рожнах жарились гальяны, в юрту вошел старик Семен. На голове у него была напялена рваная суконная шапчонка, в руке он держал старое волосяное опахало. Полы его короткого пальто из синей дабы распахнулись, открыв босые ноги и лоснящиеся от грязи полотняные штаны, подвернутые выше колен. Тяжело ступая своими журавлиными ногами, Семен молча подошел к нарам и уселся. Оглядев мутными глазами юрту, он отвернулся от людей и уставился в открытую дверь.
— Что нового, старец Семен? — спросил Егордан, чувствуя, что Сидоркин сын посетил их неспроста.
Старик, не меняя позы, медленно вынул из кармана табакерку, засунул в нос понюшку, оглушительно чихнул и прогнусавил:
— Ничего! Какие могут быть новости у меня, горемыки… Вот по твоим делам в посыльных хожу. Князь тебе грамотку прислал. Прими ее от меня собственными руками.
Потом он глубоко вздохнул, будто очень устал, и, преувеличенно наклоняясь то в одну, то в другую сторону, принялся шарить у себя за пазухой. Он вывернул все карманы, даже заглянул в табакерку и уже потом со спокойной важностью вынул из-под шапки запечатанный конверт.
Алексей подбежал к Семену, чтобы передать конверт отцу, но старик высоко поднял его над головой мальчика. Тогда Егордан сам принял бумагу. Он долго вертел в руках треугольный конверт с сургучными печатями, на которых были изображены два утиных пера — признак важности и срочности указа. Все вопросительно смотрели на него.
— Что же здесь такое? С двумя перьями… — медленно произнес Егордан.
— А я почем знаю! Господин, получивший грамотку, сам дознается, о чем в ней сказано. Говоришь, с перьями?.. Значит, не детские игрушки.
И, небрежно напялив шапку, Семен поплелся к двери, но с порога оглянулся и напомнил Егордану:
— Значит, принял в собственные руки.
— Принял! — подтвердил Егордан.
Старик скрылся за дверью.
Когда пакет обошел всех и попал в руки Никитки, мальчик предложил:
— Прочту-ка я…
— Нельзя! — испуганно вскрикнул отец и вырвал у него пакет.
Снова он уставился на сургучные печати, но в конце концов протянул конверт сыну и сказал:
— На, попробуй прочесть. Только печати не ломай.
Все принимали живейшее участие во вскрывании пакета, стараясь сделать это как можно осторожнее, чтобы не повредить печати, и переговаривались при этом почему-то шепотом.
Мальчик медленно, с остановками, прочел следующие слова, написанные корявым крупным почерком:
— «Инородцу Егору, сыну Лягляра. Ваш покос Дулгалах я передаю Семену Веселову.
Ниже была приложена печать наслежного старосты, закопченная над горящей берестой.
Итак, кочкарник Дулгалах — все, чем жили Ляглярины, переходит к Семену Веселову… Отныне не будет и тех немногих копен сена, которые собирали они на своем жалком наделе.