— Неужто! — удивился Федор и, помолчав, тихо добавил: — Семен, ты, должно, ошибся: Тохорон — человек смирный.
— Он, он! Его двойные взмахи.
— Вот собака! И он, значит!..
Семен вернулся к шалашу, и конь, опустив морду, жадно захрустел подсохшим на солнце сеном.
С помощью Давыда Федор спустился на землю и, усаживаясь в тени, ехидно обратился к Егордану:
— Да, дружище, значит сам голова отвалил тебе всю тайгу, от нас до Охотска. Обширные же у тебя владения стали, Егордан!
Давыд громко фыркнул и смущенно отошел в сторону.
— Как же вам надо мною не смеяться! Прогнали в тайгу, где никогда никто не косил, где только лоси да медведи живут…
— Вот и хорошо! Будешь, значит, не только косить, но и зверя промышлять, скоро разбогатеешь, — прогнусавил Семен, стаскивая с коня седло.
К нему подошел Дмитрий и, грозно сверкая глазами, сказал:
— Когда-нибудь мы вернемся из таежных дебрей, куда вы нас загнали. Плохо вам будет тогда, очень плохо!
— Не угрожай… — невольно просящим голосом протянул Семен, на всякий случай отстраняясь от Дмитрия.
— Ты с ними осторожнее, Семен: у них друзья русские, уголовщики разные, — вмешался Федор и, немного помолчав, продолжал: — Да, друг мой Егордан, жили мы с тобой столько лет по соседству… Спасибо, что не шибко обижал меня… Теперь, на старости лет, придется нам с тобой расстаться. Прошу тебя снять твою юрту с моей земли. Или… или продай мне ее на дрова. Короче говоря, к зиме ее здесь не должно быть: мне очень нужна пашня.
Ляглярины и Эрдэлиры неторопливо собрались и уже готовы были тронуться в путь.
— Давыд, дай сюда вилы да барина своего введи в шалаш! — приказал Семен. Потом, вдогонку уходящим, добавил: — Мошенники! Проучить бы вас надо за то, что посягнули на чужое!
Федосья ладонью провела по глазам:
— Мучители! Кто только отомстит вам за все это…
Тут Алексей вдруг ринулся обратно к шалашу. Прежде чем взрослые успели что-нибудь сообразить, малыш выхватил из догоравшего костра головешку и швырнул ее в Семена. Головешка, не задев Семена, попала в коня. Тот захрапел и отскочил в сторону. Веселовы разом испуганно вскрикнули.
— Довольно! — прикрикнул отец на Алексея, нагнувшегося уже за второй головешкой. И, взяв плачущую жену за руку, Егордан пробормотал: — Не надо плакать. Береги себя. Все равно Федор не пожалеет, привык он к чужим слезам…
— Слезы наши — не вода, — сказала Дарья и тяжело поднялась, опираясь на палку и на плечо подскочившего к ней Никитки. — Не вода, но Веселовы когда-нибудь еще захлебнутся ими!
— Ты, старая дура, не каркала бы! — прокричал Федор из шалаша.
Лишились Ляглярины своей земли. Накошенное Егорданом и его друзьями сено досталось Веселовым.
И хотя Ляглярины повторяли то и дело: «Ворон ворону глаз не выклюнет», — но все же подали жалобу на улусного голову Едалгина какому-то городскому начальству. Ответа они, конечно, не дождались.
Вот и вышло, что, проработав лучшую летнюю пору на участке Павла Семенова за охромевшего вола, Егордан с отцом осенью вынуждены были провести две недели в тайге Эндэгэ. Они вернулись оттуда, заготовив на зиму вместо сена тощую таежную осоку. На обратном пути Егордан договорился со стариком Василием Боллоруттой перезимовать всей семьей у него, чтобы быть поближе к своим скудным кормовым запасам.
— С Майыс будем жить! — обрадовалась Федосья.
— Она будто совсем не та стала, — неопределенно сказал Егордан.
— Ну конечно, у старика и жена старуха, да к тому же Майыс теперь богачка, — решила Федосья.
Федор Веселов почти ежедневно посылал своего Давыда к Лягляриным — объявить им, что он через несколько дней переезжает: пусть они, мол, заблаговременно покинут Дулгалах. В день переезда Веселовых Егордан умолял Федора оставить ему хоть клочок земли под юртой. Федор наотрез отказал в просьбе и потребовал, чтобы Ляглярины и Эрдэлиры покинули его землю в течение двух дней.
— А сколько лет ты жил на моей земле? — спросил отчаявшийся Егордан.
— Что ж мне, с тебя, что ли, с глупого да нищего, пример брать? — весело ответил Федор. — Нет, брат, два дня!.. Иначе будем судиться. Зато, когда я буду проситься к тебе в Эндэгэ, ты уж не пускай меня туда! — захохотал он.
Егордан вернулся в юрту с печальной вестью.
Тихая, аккуратная Лукерья, выслушав его, молча встала и с особенным усердием подмела земляной пол. Потом она вскипятила воду и принялась старательно мыть столбы и нары волосяной мочалкой.
— Да ты что, дура этакая, еще двадцать лет здесь жить собираешься? — крикнул ей Федот. — Перестань!