Сколько лет он уже сидит в этой мрачной избе и учит сеять добро! Нет, глуха и слепа эта изба к его призывам. Здесь знают одно: не уйти от барыни с косой. А вот ушел же он! Некрасов давно умер, — Никитке это известно, — но и теперь не перестает он звать живых к добру и правде! Умрут и те, что живут сейчас, появятся новые живые, а Некрасов и к ним будет обращаться со своим призывом.
— Ну как, Никитка, дознался, кто этот тойон? — неожиданно донесся с нар голос Боллорутты.
— Он не тойон! — резко обернулся Никитка. — Некрасов — певец… Он сложил песню: «Сейте разумное, доброе, вечное!»
— Не тойон, говоришь? — удивился старик и, помолчав, добавил: — Певец? Певцы всяко могут сказать. Друг мой, погаси свечу, а то она кончается…
Никитка затушил свечу и подсел к камельку. Старик вскоре захрапел и начал было во сне петь «Я мира сего бык могучий», но вдруг вскрикнул: «Ох!» — проснулся, закурил, и изба сразу наполнилась клубами едкого табачного дыма.
— Ложись-ка ты спать, — обратился Егордан к сыну со своих нар. — Устал небось? Ночью поеду за сеном, потом свезу тебя в школу… Да, — задумчиво произнес он после паузы, — конечно, есть люди, которые вокруг себя правду сеют. Например, Виктор-фельдшер, Иван-учитель или еще Афанас, Дмитрий Эрдэлир. И тот, кто написал про богача, что выругал своего спасителя за испорченную медвежью шкуру… Конечно, этот богач человек неблагодарный, вроде Федора Веселова… Ну, спи.
Хотя Никитка послушно лег, но сон не шел к нему. В сумраке потухающего камелька задумчиво и одиноко сидела Майыс, любуясь своими прекрасными косами. Но странно — чем темнее становилось в избе, тем светлее становилось на душе у Никитки. Да, и Некрасов, и Крылов, и Пушкин — все они сеяли правду… И долго еще шептал Никитка давно полюбившиеся ему строки:
Так сказал великий Пушкин сударским людям, врагам самого главного тойона — царя.
Так ответил ему от имени всех замученных сударских людей Одоевский.
А Старик Крылов в осуждение жадным и неблагодарным богачам написал басню «Крестьянин и работник». Сеять правду и добро в народе зовет Некрасов. Оказывается, есть на земле никогда не умирающие, незабываемые, великие русские люди. Они против царей и тойонов, они на стороне бедных и обиженных.
Никитка заснул только на рассвете, после того как отец уехал за сеном, и поэтому встал поздно. Старика Василия не было. Женщины находились в хотоне. Никитка вместе с Алексеем пил чай.
Вдруг дверь широко распахнулась, и в избу влетел Дмитрий Эрдэлир. Мальчики разом вскочили с мест.
— Дырастуй! — крикнул Дмитрий, смешно подражая Павлу Семенову.
Вышедшая за чем-то из хотона Федосья обрадовалась Дмитрию не меньше мальчиков и прежде всего усадила его за стол.
Дмитрий пил чай и рассказывал, что его послал сюда Виктор Алексеевич за барином Никиткой, что Никитка крайне нужен сегодня в школе.
— Без отца он не поедет, — заявила Федосья. — Егордан собирался сам доставить его туда, на воле повезет:
— А где он сейчас?
— В тайгу поехал за сеном.
— До каких же пор мы будем его ждать? Нет, брат Никитка, поехали. Да и конь добрый.
— А я тебе сказала — не пущу мальчика без отца! Возьмешь заодно и Егордана, пусть и бедняк посмотрит на вашу игру.
Дмитрий неожиданно рассвирепел, левая щека у него дернулась, и он грубо заорал:
— Эй, парень! Пойдем, говорю! А не то всех вас растопчу! И берлогу вашу разнесу!
Ляглярины рты разинули было от удивления, но разом рассмеялись, поняв, что Дмитрий передразнивает Луку Губастого, который прошлой весной приезжал за Никиткой и, несмотря на угрозы, уехал ни с чем, получив достойный отпор от бабушки Варвары.
— Ну, в таком случае буду себе валяться на ваших почетных нарах до приезда Егордана, — улыбаясь, сказал Дмитрий.
Но не успел он подойти к правым нарам, как из хотона вышла ничего не подозревавшая Майыс. Она вздрогнула и замерла на месте. Одновременно обернулся и Дмитрий. Некоторое время они стояли, глядя друг на друга и не произнося ни слова. Удивление Майыс было объяснимо. Но непонятной казалась растерянность всегда находчивого и ловкого Дмитрия, — ведь он-то знал, что едет в дом Майыс, знал, что увидит ее. Может быть, он удивился тому, насколько она изменилась. Вместо робкой и нежной девушки, его ясноглазой подруги, он увидел почти пожилую женщину с равнодушным, бледным лицом. Сверкнувшие на мгновенье карие глаза Майыс туг же приняли холодное, безразличное выражение и скрылись за густыми светлыми ресницами. Осторожно поставив ведерко с молоком за печь, она тихо взяла щипцы и начала старательно подкладывать угли в самовар.