Вот внезапно заболел человек. Не иначе как проезжий дух какого-нибудь умершего тойона стегнул его кнутом по пояснице, толкнул в печень, пнул в живот, клюнул в глаз… И умирая, человек этот думает только о шамане, который мог бы умолить, задобрить черта: если черт важный, то угостить его запахом паленой гривы, а когда дело идет о всякой бесовской мелкоте, просто изгнать ее, крича, танцуя, и ударяя в гремящий бубен.
Бывает, что в такой момент распахивается дверь и в юрте больного появляется русский фельдшер с деревянным сундучком в руке. Смешно коверкая якутские слова, похлопывая рукой по своему сундучку, он весело покрикивает:
— Где болезнь? Зачем скрывал? Давай сюда?
И кажется, будто фельдшер собирается запереть болезнь в свой деревянный сундучок и увезти ее на расправу. А опередивший его шаман Ворон бесшумно уходит, делая вид, что случайно заходил сюда.
Впрочем, отступать шаман стал перед фельдшером не сразу.
В первую же встречу они через переводчика Афанаса горячо поспорили:
— Нет никакого черта! — сказал фельдшер.
— Нет, есть! — твердо ответил шаман, злобно поблескивая безумными глазами.
— А может он съесть человека? Ну, такого, что в него не верит?
— Может! — утверждал шаман.
— А ты скажи своему черту: пусть он меня съест. Я вот в него не верю.
— Посмотрим! — злобно пробормотал шаман.
— Докажи, — улыбнулся фельдшер.
После такого непочтения к шаману фельдшер должен был в ближайшие три месяца умереть или тяжело захворать. Люди очень заинтересовались судьбой русского и часто справлялись друг у друга, не болеет ли он. Но на протяжении трех месяцев у фельдшера даже легкого насморка не было.
И распространились по наслегу слова шамана Ворона, будто якутский черт не может съесть русского человека. А вот Афанаса-якута он съест наверняка. Так в спор с шаманом вступил и Афанас. Стали ждать, когда с ним стрясется беда.
Но и с Афанасом ничего особенного не случилось, кроме того, что однажды на неводьбе он провалился в прорубь, через которую вытаскивали невод. Однако Афанаса сразу подхватили и вытащили десятки рук, а веселый Эрдэлир усадил обледенелого друга на резвого фельдшерского коня и привез его в ближайшую от озера юрту. Под страшный визг убегающих в хотон женщин Дмитрий сорвал с Афанаса всю одежду, растер и обогрел его. Тем дело и кончилось.
Говорят, правда, что, когда вытаскивали невод с рыбой, над озером кружили два крикливых ворона. Некоторые полагали, что это и были шаманьи вороны. Но все-таки Афанас не поддался шаману. А все, оказывается, потому, что, живя в аптеке, он пропах дурным запахом русских снадобий, и это весьма противно чертям. Вот с тех пор и отступил шаман Ворон перед молодым голубоглазым русским.
Влияние фельдшера заметно сказывалось и на учителе, а через него сообщалось и ученикам. В школе не только был снят запрет с якутского языка, но и стали почитывать переводы русских стихов и рассказов, собирать оригинальные якутские песни. Заметно ослабевал страх перед попом, дети уже не так готовились к его урокам, а в зимние холода перестали снимать перед ним шапку и неохотно ходили в церковь. А поп, который все больше и больше злился, стал чаще наказывать ребят. И ненависть к попу все росла и росла.
Больше всего говорили тогда в наслеге о войне. Разные, слухи распускали в народе поп, князь и начальник почты Тишко. Но рассказывали о войне и фельдшер Бобров и учитель Кириллов.
— А кто сказал? — спрашивали теперь о любой новости. — Фельдшер или Тишко? Учитель или поп?
В богатых юртах появились портреты царя с семейством и плакаты, зовущие жертвовать на войну. В церкви часто служили молебны о ниспослании победы русскому императору. По словам попа и его друзей, государь давным-давно одолел бы царя немецкого, но этому-де мешают внутренние враги — нехристи, многие из них, такие, как фельдшер Бобров, сосланы сюда, в Якутскую, область, и теперь здесь мутят умы доверчивым людям, внушают им неуважение к вековым порядкам власти и церкви, установленным великим российским царем.
Незадолго до пасхи на одной из таких проповедей в церкви случайно оказался Федор Ковшов, сын Оконона. Поп, по обыкновению, поносил «внутренних врагов» и для примера напомнил о бунтовщиках «романовцах».
— Вспомните, как двенадцать лет назад, — говорил он, — государственные преступники восстали в нашем городе Якутске с целью перебить всех честных людей, разрушить храмы божьи и передать власть убийцам, находящимся в тюрьме! Подняв свой антихристов красный флаг, эти разбойники…
— Ложь! Ложь! — загремел чей-то голос, и, расталкивая молящихся, разгневанный Федор Ковшов протиснулся вперед. — Ты лжешь! Не верьте ему! Это не разбойники, а хорошие, честные люди. Они добивались справедливости, а с ними жестоко расправились.