В первый же день по приезде Никитка побежал на ее могилу и вдоволь наплакался там.
Зажили Ляглярины опять в своей юрте, сами себе хозяева, дружбу завели с соседями, такими же, как они, бедняками. Большинство соседей к зиме разъезжалось батрачить. А Ляглярины еще не решили, разбредутся ли и они осенью по разным хозяевам или попробуют прожить у себя, нанимаясь на работу поденно. Дела у них как будто пошли на лад. Старая Чернушка принесла этой весной пестренького бычка. Кроме того, подрастала прошлогодняя телка Дочка. Да и Рыженький хоть и ленился в упряжке и пошалить любил на воле, а все же вполне мог считаться полезной скотиной.
Недавно умер хворый Иван, муж тетки Ульяны. Егордан вернулся с похорон Ивана, которому он рыл могилу, и, печально улыбаясь, сообщил жене:
— Ну, друг Федосья, уплатил я наконец свояку его рубль несчастный…
Потом Ульяну какой-то проезжий человек увез в «Охотские края».
Хлеба не было, как и всегда. Урожай с двадцатифунтовой пашни едва дотянули до рождества, хотя Евдешка Татарская дочь наотрез отказалась от присужденной ей половинной доли. Она не только отвергла такое решение, но к тому же еще страшно изругала при всех и наслежного князя, и улусного голову, и Веселовых, и самого Егордана, посмевшего предположить, что она согласится на подобную несправедливость. Евдешка даже пашню — и ту обругала за то, мол, что не уродила как следует.
Ляглярины питались творогом, свежим щавелем, пили чай из березового гриба, охотились на зайцев и птиц. Словом, пока не голодали и даже были счастливы. После ссоры с Федором Веселовым Егордан стал работать у Романа Егорова, у которого Варвара Косолапая батрачила теперь круглый год. Старик Ляглярин тоже отработал у Романа зиму, а летом вместе с сыном по-прежнему был занят на подрядах.
Роман слыл человеком бывалым, с широкими знакомствами. Он охотно давал в долг деньгами. Дал он и Егордану, что на первых порах позволило ему одеть семью и расплатиться с наслежным управлением, с церковью и с царем, которому, видно, до сих пор все еще не давала покоя та сгоревшая в шалаше пятерка.
Но быстро оборвалось непрочное счастье.
Отощавшая за зиму на таежной осоке скотина сразу набросилась на сочную зеленую траву, которой здесь было вдоволь. В результате старую Чернушку свалила тяжелая болезнь. Она отказывалась от всякого корма и, уронив голову на землю, тихо стонала. Ей совали в рот самую мягкую зеленую травку, но она только мотала головой и выталкивала ее языком. Чего только не делали Ляглярины для спасения своей кормилицы! Когда ей стало совсем худо, обмыли медную иконку, а потом обрызгивали корову этой водой, вливали эту воду ей в рот, обкуривали ее дымом сероцвета. Но ничто не помогало. Через несколько дней стало ясно, что Чернушка подохнет: к ее открытому глазу уже прилипли соринки.
Есть павшую скотину — страшный позор и великий грех. Поэтому решено было Чернушку добить.
Загнав детей в юрту, взрослые остались одни возле подыхающей коровы. Федосья ласково поглаживала Чернушку и просила ее не обижаться на них: ничего, мол, тут не поделаешь. Егордан долго стоял рядом, опустив голову. Вдруг он вздрогнул, выпрямился, поспешно перекрестился и ударил корову обухом топора по голове. Чернушка дернула задней ногой и замерла. Все было кончено.
Дети, следившие в окно за всем происходящим, тихо всхлипывая, вышли из юрты. Мать утерла рукой слезы и, повернувшись к мальчикам, неожиданно бодро, почти весело заговорила:
— Эх вы, а еще мужчины! Захныкали! Ведь не человек же умер! Будем живы — заведем другую скотину, еще получше этой…
Она ловко помогала Егордану свежевать коровью тушу и, чтобы поднять настроение, говорила нарочно громко, даже старалась улыбаться.
— Бегите за Эрдэлиром и Иваном! — приказала она сыновьям. — Пусть сами придут и всех ребят с собой приведут. Нечего им от нас прятаться. Все мы живы и здоровы… Ничего страшного у нас не случилось!..
Вслед за Чернушкой заболела Дочка. Она уже не могла встать на ноги, однако все еще крепилась — не подыхала, но и не выздоравливала. Лишь изредка Дочка брала зеленую траву из рук хозяев и все лежала в тени.
Потом как-то утром вдруг заскучал Рыженький. Уткнув морду в пень, он стоял и печалился, и из глаз его выкатывались крупные слезы. На другой день свалился и он.
Творогу в доме не стало. Питались теперь только чернобыльником и щавелем.
Однажды, когда Егордана не было дома, в юрте неожиданно появился Роман Егоров. Он преувеличенно наклонился в дверях, как бы желая подчеркнуть убожество жилища Лягляриных. Медленно переставляя свои кривые ноги, Роман приблизился к правым нарам, уселся, не снимая картуза, и звонко сплюнул сквозь зубы.