После этого случая Фарсима, камни и будущий артефакт берегли как зеницу ока. Проводили расследование, пытались найти тех, кто осмелился попробовать выкрасть хоть что-то из дома гильдии магов. Но воры были очень осторожны и умело замели следы. Правда, это не помешало Фарсиму заявить, что во всем виноват Нальяс.
На все обвинения молодой страж отвечал одинаково. Не оправдывался, не смущался, не выпячивал вызывающе грудь, а с бесившим Фарсима равнодушием спрашивал: "Каковы доказательства?". Но их не было. Это, к вящей досаде Фарсима, знали все. Даже император, быстро утомившийся теориями заговоров, которые с тех пор повсюду видел маг.
Постепенно шумиха улеглась, Фарсим не разлучался с диском и даже отказался от попыток обвинить Нальяса в неудачах с поставками камней или в несостоявшейся краже. Он был бы рад испортить Нальясу репутацию, очернить, наказать за неудобные вопросы, которые с легкой руки молодого выскочки все чаще задавал император. С удовольствием представлял, как зарвавшегося юнца выгоняют со службы, а еще лучше — заключают в тюрьму!
Поэтому неожиданное подтверждение собственной правоты осчастливило Фарсима невероятно. Его противник, сильный маг, но еще очень молодой эльф, допустил роковой просчет! Воспользовавшись суматохой переезда из столицы в Аррос, Нальяс вновь попытался выкрасть диск и камни. И попался, попался в новейшую ловушку! Радость Фарсима, увидевшего врага артефакта, своего врага прикованным к стене паутинами заклятий, не поддавалась описанию! Он даже не отказал себе в исключительном удовольствии поиздеваться над выскочкой. Перевернул обездвиженного эльфа в унизительную позу вниз головой и только после этого позвал императора и высокопоставленных магов.
Раскрасневшееся лицо, встрепанные волосы Нальясу, по мнению Фарсима, очень шли. А праведный гнев украшал императора, разочарованного в своем страже. О, как Фарсим наслаждался высказываниями рассерженного Ардира. Какой музыкой стали требования других магов судить Нальяса как клятвопреступника и изменника!
А потом наглого выскочку поставили на землю, освободили от заклинаний, он снова смог говорить, и триумф Фарсима несколько потускнел.
— Это опасные игрушки! — жестко отрезал раскрасневшийся Нальяс, быстрым движением откинув с лица пряди. — Эта Вещь всех словно зачаровала! Что люди, что эльфы, все служат ей, даже не зная толком, что это такое! Навязчивая мысль у всех "собрать, собрать, во что бы то ни стало"! Почему? Зачем?
Этот наглый эльф даже не стал отрицать своих намерений! Возмутительно! Он вызывающе посмотрел на Фарсима, подняв подбородок, плотно сжав губы. Под требовательным взглядом серых глаз маг почувствовал себя неуютно. Уже через мгновение он стал центром всеобщего внимания. Впервые за долгие месяцы окружающие смотрели на него не восторженно, а с осуждением.
— Господин Нальяс прав, — напряженный голос императора разрезал тишину. — Скажите нам, господин Фарсим, с какой целью мы собираемся провести ритуал?
Пожалуй, впервые от него так жестко требовали ответа. Фарсим растерялся, потому что никакого объяснения у него не было. За эти месяцы не появился ни ответ, ни хотя бы правдоподобная догадка. Маг сглотнул, встретился взглядом с разозленным императором:
— Гусеница тоже не знает, зачем забирается в кокон. Но верит, что из этой затеи выйдет что-то прекрасное. Так и мы. Мы, — Фарсим широким жестом указал на других магов, — верим, что это будет великое, потрясающее умы событие! Оно укрепит мощь нашей страны, нарастит силу магов! Это прекрасное творение несет лишь добро!
Он говорил убежденно, с пылом, с сердцем. Словно наяву видел золотой диск, сияющий разноцветными каменьями. Фарсим чувствовал, что постепенно возвращает себе утраченные позиции, расположение правителя, благосклонность магов гильдии. Он кожей ощущал, что его слова, слова хранителя диска, оказывают на других особое чарующее воздействие. Как песни амолейника, заманивающего жертв восхитительными мелодиями. Фарсим наслаждался этим ощущением, чужими репликами, созвучными его словам, подбадривающими взглядами. Он действовал так, чтобы привести других к успеху, чтобы угодить артефакту…
Мысль о желании услужить Вещи с неизвестным назначением кололась тревогой, будила какие-то неясные страхи. Но настроение окружающих, постепенно становящееся благостным, притупляло их, окутывало сознание теплом, дарило спокойствие, укрепляло уверенность в собственных словах. Фарсим говорил все напористей, подбирал все более яркие сравнения, его возбуждение и крепнущая злость на Нальяса передались остальным.