Клим брезгливо, двумя пальцами принял стакан, осторожно, как учили на уроках химии, принюхался и выпрямился, не скрывая удивления. В стакане был кофе, судя по аромату, вполне себе натуральный и не из дешевых.
– Чё, жена выгнала? – не то с сочувствием, не то с насмешкой спросил мордатый.
– Не, к корешку армейскому приехал, а того и дома нет, и телефон, зараза, не отвечает, – выдал Клим на ходу сочиненную легенду, – посижу тут с вами чуток, а утром на первом автобусе обратно. Если можно.
– Сиди, – великодушно разрешил мордатый, – только что ж ты к другу без пузыря да пайки едешь? Друг такой хреновый или сам совсем без бабок?
Клим открыл было рот, прикидывая, как правдоподобнее соврать, но мордатый уже потерял к нему всякий интерес, повернулся к бомжу и потребовал:
– Давай, Василич, жги дальше. Чего ты там лопотал про экзистенциальность?
Бомж встрепенулся, разом ополовинил свой стакан и разразился пламенной речью с сильной передозировкой свистящих и шипящих звуков. Мордатый внимал, для удобства облокотившись о колени, и время от времени то цокал языком, то кивал своей тяжелой башкой.
Клим же слушал вполуха, целиком сосредоточившись на собственных ощущениях и украдкой рассматривая потенциальных кандидатов. И чем больше рассматривал, тем яснее понимал, что пасует. Подозрительными и одновременно неподозрительными были оба.
С объектами, подобными болтливому и жизнерадостному бомжу, Климу довелось пару раз сталкиваться. Очеловечивание действовало на них, как веселящий газ, превращая в жизнерадостных если не идиотов, то альтруистов, жадных до любых проявлений настоящей жизни. Правда, длился эффект недолго и обычно заканчивался депрессией, особенно жуткой от того, что существо теряло ориентир и застревало между двумя состояниями.
Так что Василича со счетов сбрасывать было рано.
Мордатый своей гротескной внешностью вызывал не меньшие опасения. Слишком уж несовременным выглядели его облик и манера речи. Да и что может делать здоровый, нормальный с виду мужик среди ночи на пустыре в компании бомжа?
С другой стороны, Клим никогда не вращался в криминальных кругах и с уверенностью утверждать, что подобный типаж вымер аки мамонт не мог. Задачка с двумя неизвестными поддаваться не торопилась.
– Пойду отолью, – передёрнув, словно от сильного порыва прохладного ветра плечами, прогудел мордатый, поднялся с чурбанчика и, грузно переваливаясь, зашагал к темнеющему в шагах двадцати хлипкому заборчику. Даже в свете костра было заметно, как его руки и ноги покрылись гусиной кожей, в волоски встопорщились.
Клим проводил его взглядом. Такой шанс упускать было нельзя.
Развернувшись к ничего не подозревающему Василичу, он быстро и чётко произнёс:
– Вещь, в себя!
Василич рассеянно хлопнул белёсыми ресницами на чумазом лице, и в его глазах вспыхнуло давно прогоревшее, угасшее и похороненное под толстым слоем пепла самое настоящее вдохновение. Однако тост за философию, царицу наук, Клим до конца дослушать не успел.
– Обознался, пацанчик! – резко и грубо прозвучало сзади, а огромная шершавая ладонь накрыла Климу рот и половину лица, вдавив затылок в мягкое пузо мордатого.
– Эй, вы чего? – видимо, от испуга вполне внятно забормотал бомж, подскакивая с места и медленно пятясь.
Клим забился, как выброшенная на берег рыба, но хватка у мордатого была железная.
– Молчать, – с яростной ненавистью прошипел тот, ещё сильнее сжимая голову жертвы, – молчать, сука.
Впоследствии Клим так и не смог себе объяснить, что на него накатило. Просто чувство самосохранения словно отключили извне, а мозг и мышцы получили чёткий алгоритм действий. Клим перестал сопротивляться, обмяк, повиснув всеми восьмьюдесятью килограммами на руке мордатова, выскользнул из ослабевшего захвата, ткнул, не глядя, локтем назад, ловко уклонился, уйдя из-под удара, крутанулся волчком и запрыгнул противнику на спину, намертво обхватив того руками и ногами.