Глава 2
Глава 2
«Следует стремиться увидеть в каждой вещи то,
чего ещё никто не видел и над чем ещё никто не думал».
Георг Кристоф Лихтенберг,
немецкий учёный, философ и публицист, представитель немецкого Просвещения.
Как сказал древний китайский мыслитель Конфуций: «Выбери себе работу по душе, и тебе не придётся работать ни одного дня в своей жизни».
Справедливости ради стоит отметить, что тут-то, подобно добродушному аллигатору из канавы в провинции Аньхой, и всплывают два «но».
Во-первых, Конфуций такой ерунды не говорил.
А во-вторых, из всего вышесказанного к Климу имела отношение только душа, да и та весьма опосредованно.
И дело даже не в том, что о душе – своей или чужой – Клим в его-то годы особенно и не задумывался. Вот сейчас спроси его кто-нибудь в лоб: веришь ли ты Клим в существование души? – он только пожмёт плечами и постарается сменить тему.
И тем более не в том, что то, чем периодически приходилось ему сейчас заниматься, работой можно было назвать только с очень большой натяжкой.
А в том, что, как известно, всегда есть нюанс. Был такой и в нынешнем положении Клима.
Впрочем, предыстория этого положения вполне себе тривиальна и по-житейски проста. Окончив школу и отслужив, Клим какое-то время пребывал в раздумьях по поводу грядущего бытия. Годной для приличного существования молодого человека специальностью или профессией он обзавестись не успел, а потому решал сейчас, обзаводится ли этой профессией или, ну её, и так не пропадёт. В конце концов Клим решил, что до весны время ещё есть, да и к поступлению нужно как-никак готовиться, и пошёл в курьеры.
Карьера курьера (прости, господи, за адское словосочетание) продлилась с полгода и оборвалась внезапно утром, когда отец непривычно изменившимся голосом о чём-то долго разговаривал по телефону, затем перешёптывался с мамой, до обеда перебирал жухлые бумаги из древних на верёвочках ещё папок, иногда замирая с очередной чёрно-белой фотографией в руках. А под конец сообщил Климу, что в соседнем городе умерла его, Клима, бабушка, и надо ехать. Всем.
Бабушка, баба Таня, присутствовала в жизни Клима несколькими тёплыми, ускользающими воспоминаниями, сохранившимися с тех времен, когда родители отправляли его к ней на лето погостить. Была баба Таня женщиной крупной, но шустрой, деятельной и при этом парадоксально необщительной. Много позже, копаясь в памяти, Клим понял, что с вещами баба Таня разговаривала куда чаще и охотнее, чем с людьми.
После похорон выяснилось, что обе принадлежавшие ей в старом доме комнаты баба Таня завещала единственному внуку. А поскольку сам дом по программе сноса ветхого жилья вот-вот должен был отойти в небытие, расселённым жильцам полагалась от города жилплощадь в одном из растущих по окраинам микрорайонов. Неожиданно свалившаяся, как снег на голову, перспектива обзавестись собственной квартирой, пусть и в другом городе, Клима не столько обрадовала, сколько озадачила. Однако, здраво рассудив, что судьба – тётка капризная и обидчивая, а от перемены мест слагаемых сумма не меняется, он проводил родителей на вокзал и стал привыкать к статусу гордого собственника винтажной недвижимости.
Первые дни Клим просто бродил по городу. Вдыхал его воздух, ловил настроение, вслушивался в оттенки, изучал строгую, геометрически выверенную еще два века назад сетку улиц и проспектов и заигрывающую с незнакомцами паутинку проездов и переулков, всматривался в эклектику старого и нового, подмечал несуразицы и радовался неброской гармонии, учился подстраиваться под общий ритм.
И чем дальше, тем больше крепло в нем убеждение, что он, Клим, здесь не чужой, и чужим никогда не был. Город принимал его, как принимают старых верных друзей после долгой-долгой разлуки, с достоинством и искренней теплотой.
Впрочем, давайте будем честны – все полумиллионники в России чем-то похожи друг на друга.
Возможно, тем, что в столицах с лёгким привкусом снобизма именовалось провинциальностью. Возможно, умением балансировать на тонкой грани, не разбухая сверх меры, пыжась превратиться в мегаполисы, но и не скатываясь в депрессивную заштатность.
Дом, в котором теперь на правах наследника обитал Клим, встретил его тишиной и показным равнодушием. Двухэтажный, дощатый, осунувшийся и потемневший от времени, он всё ещё был куда крепче, чем выглядел. Хотя прямоугольники окон давно нырнувшего ступеньками в землю крыльца превратились в ромбы, крыша поросла мхом, а из угла кирпичного фундамента нагло пёрла береза, дом дышал и разваливаться не собирался. Клим не сомневался – насмотрелся в своё время – что и в этом городе наверняка то и дело сами собой волшебным образом вспыхивали по ночам и сгорали дотла утлые заброшки, освобождая место под холёные коттеджи или непритязательные многоэтажки.