Егор устало потёр пальцами седые виски, присел рядом и припечатал, точно диагноз поставил.
– Ты сойдёшь с ума. Или однажды наложишь на себя руки.
– Гонишь, – не поверил Клим, – Фузя, скажи ему, гонит же!
– Перестань. Разговаривать. С вещью, – Егор словно вколачивал в него каждое слово.
– Я бы попросил насчёт вещи, – безуспешно попробовал вмешаться мопс.
– Тебя выбрали, – не удостоив пса даже взглядом, – терпеливо продолжил Егор, – неважно, кто, что, почему – но тебя выбрали, чтобы ты устранял случайные ошибки, непредвиденные системные сбои, баги, если тебе так понятнее. И это не вопрос нравственного выбора. И не моральная дилемма.
– Правда, что ли, – Клим попробовал сменить позу. Особенно болели левый бок, голова и ухо, отчего слова Егора, и без того усиленные гулким эхом пустого помещения, всякий раз отдавались в черепушке тревожным набатом. – А разве мне кто-то объяснил? Рассказал? Проинструктировал? Да ни черта. Ни тебе знамения, ни паршивого откровения, ни смс-уведомления или что там полагается в таких случаях. Поставили перед фактом, ткнули, как щенка, мордой и принялись руки выкручивать. Скажешь, не так? Сделали из меня ассасина-ассенизатора и счастливы до усранья чертей. Да ещё ты со своим нытьём… Ах, Клим, ах, ты должен, ах, ты обязан... Кому я задолжал, чем обязан? Сколько вообще это будет продолжаться? Есть какой-нибудь лимит, план выполнения, условия отмены? Выкуп на волю, мать его? Эй, вы там, в службе поддержки, куда все сдриснули? Жалобу хочу подать и претензию.
Он перевёл дух, глянул исподлобья на Егора.
– Что уставился? Не истерика, не надейся. День просто поганый выдался, прикинь. С ума, говоришь, сойду. Ух, ты, перспективка… Сам-то ты, кстати, такой вот весь из себя, как продержался целых десять лет? – Клим хотел изобразить саркастическую улыбку, но на лице отразилась только болезненная гримаса. – Нет, погоди, не говори, сейчас угадаю. Нравится охотиться. Угадал? Нравится чувствовать себя карающим… этим, гадство, слово забыл. Во! Карающим мечом мироздания. И на дешёвый адреналинчик наверняка подсел. И как оно? Не разорвёт тебя твоё ЧСВ? Не пучит? Газики не мучают? Стоит он тут, философию мне свою штопаную заправляет, пуп земли, блин. Мессия криводеланный. Вещий, блин, Егор.
Егор не ответил, только бровь чуть заметно изогнулась, да уголок рта насмешливо искривился. Затем он молниеносно придвинулся почти вплотную и прошептал, обдав лицо Клима пахнущим старой пылью дыханием:
–Ты его не видишь, а оно ходит за тобой следом. Не слышишь, а оно нашёптывает тебе в уши. Не чувствуешь, но вовсю впитываешь его запах.
– Страсти-то какие! – театрально выпучил глаза Фузя.
– Фигня, – Клима передёрнуло, то ли от сказанного, то ли потому, что от долгого сидения у него замёрзла задница. – Тебе какое дело? Какая разница, что со мной будет? В напарники набиваешься? Так я это, один работаю. Как Чак Норрис. Идёшь своей дорогой, вот и иди. А я своей пойду.
– Да, да, – неожиданно ослабил напор Егор и снова присел рядом, – и приведёт тебя эта дорога прямиком в дурку или на кладбище.
– Чего сразу на кладбище-то? – взъелся Клим.
Егор зарычал, снова вскочил и принялся нервно расхаживать из стороны в стороны, сунув руки в карманы и от души пиная осколки кирпичей и бетона. Тень его, большая и ломанная, чёрным силуэтом прыгала с колонны на колонну.
– А как ты хотел? Одних бить арматурой по лицу, а с другими обниматься по ночам? Круто, нечего скрывать, удобно устроился. Нет, брат, так не будет. Мелкий текст в договоре читать нужно.
– Какой ещё текст? В каком договоре? – Клим даже слегка растерялся, но тут же весь подобрался, – Асю не трогай.
Егор закатил глаза и, кажется, застонал.
– Нет Аси. И шавки твоей нет. Не существует их. Это вещи. Ты путаешь мёртвое с живым, искусственное с настоящим, принимаешь нелюдей за людей, как человек на необитаемом острове, сходя с ума, воображает себе несуществующего собеседника.
– Только попробуй, – с отчётливо различимой угрозой в голосе предупредил Клим, – только подойти к ней…
Егор нервно отмахнулся, как от назойливой мухи.
– Дурака из себя не корчи, – бросил он раздражённо, – не напугаешь. Учти, не избавишься вот от этих, – широкий жест в сторону притихшего Фузи и в пространство за ним получился очень выразительным и безоговорочным, – подпишешь себе приговор, а там только два вердикта – либо рехнёшься, либо загнёшься. Права на апелляцию не будет. Впрочем, – он изобразил деланную задумчивость, и выражение лица его сделалось слащаво-глумливым, – что, собственно, я о тебе знаю? Может, ты мазохист. Может, тебе по кайфу корчиться в судорогах. А я тут стою и распинаюсь зазря.