– Какой перебор? Никакого перебора! – Фузя так искренне возмутился, словно его оскорбили в лучших чувствах. Причём несколько раз. – Так всё и было. Своими глазами видел, честное благородное слово. А ежели посмеет кто усомнится в искренности моих слов …
– Никто не посмеет, Фузенька. Я, например, тебе верю, – Ася закончила бинтовать Клима и теперь придирчиво рассматривала дело рук своих. – Глубоко вздохни. Сильно давит? Ослабить?
Клим медленно втянул носом воздух, затем также медленно выдохнул.
– Норм, – сказал он с некоторым удивлением, – где ты этому научилась? Я в детстве два ребра сломал, так мне в больнице хуже повязку наложили. И давила, и сползала. А тут прям как влитая сидит.
– Вот и славно, – одними глазами улыбнулась девушка, – а переломов у тебя нет. Так, просто сильные ушибы. Дать обезболивающее?
Клим прислушался к себе. Тело ныло, но не кричало.
– Дайте лучше водки, что ли, – попросил он.
– Чарку победителю! – тут же, взлетев на стул, торжественно провозгласил Фузя с видом менестреля, воспевающего подвиг славного рыцаря. – Впрочем, что это я? Чашу! Полную чашу победителю!
Ася пожала плечами и пошла искать водку. Проверила все ящики, залезла в холодильник, даже под раковину заглянула и беспомощно развела руками.
– А у нас нет.
– Нет? – Фузя разочарованно прижал уши. – Совсем?
– Совсем, – кивнула девушка, – да и не было никогда.
– Вот так всегда, – подытожил Клим, по-стариковски тяжело поднимаясь с табурета, – чего-нибудь да не хватает. То смысла в жизни, то водки в доме. Ладно, введите меня в эту, как там, в опочивальню. Опочивать буду. Долго.
Клим давно спал и, конечно, не мог видеть, как Ася и Фузя долго сидели на кухне, недвижимые и молчаливые, думая каждый о своём, но на самом деле об одном и том же.
Сперва Климу приснился заказ, а затем в голову полезла откровенная дрянь, будто выдернув из настоящего мира в условный, обратно его вернули не полностью, растеряв по пути что-то важное.
Как вам понравится, например, бабушка-одуванчик. Нет, не божий, а в прямом смысле одуванчик. В прямом, потому что на месте головы у неё действительно плавно колыхался огромный, во все стороны топорщащийся пушистыми белыми парашютиками шар. Старуха всё норовила ухватить Клима узловатыми скрюченными пальцами за подбородок и умоляла-требовала дунуть на неё. Клим отчаянно сопротивлялся, в качестве оправдания приводя совершенно дурацкие доводы про летучесть, массу и парусность при данных габаритах и плотности атмосферы, но старуха не отступала, неумолимо загоняя Клима в угол, пока внезапный резкий порыв ветра в одночасье не снёс ей башку. Так они и попрощались – заикающийся Клим и безголовая бабка.
Следом, не дав отдышаться, гнусавый лысый мужчинка с мерзкой бородавкой на щеке и слюнявыми пухлыми губами торжественно провозгласил Клима Избранным, грохнулся наземь и попросил дозволения облобызать ноги. Клим отказал. Клим не хотел, чтобы ему лобызали ноги. И быть избранным Клим тоже не хотел. Он не любил избранных. Да что уж там, сама идея избранности вызывало у него стойкое до рвоты чувство отвращения. Пованивало это всё чем-то по-торгашески омерзительным. Так и виделось, как ходит некий судия по базару и брезгливо тычет толстым ухоженным пальцем в разные фрукты, приговаривая: этот дряблый, фу его, у того косточка крупная и кожица жёсткая, тут вообще сплошь говно дешманское. Ага, вот этот подойдёт. Властью данной мне силой врождённого снобизма и купленной непорочности нарекаю тебя Фруктом Избранным. Заверните полкило.
– Дурная бабка. Дурная и упрямая, – развязно произнесли совсем рядом голосом Егора. – Упрямая и дурная.
Клим быстро обернулся и выругался.
– Чего надо? – спросил он, не скрывая раздражения, – Сказано, пшёл вон. Непонятно?
– Понятно, понятно, – отозвался Егор, кривя рот, – Мне-то давно всё понятно, в отличие от тебя.
Он стоял, чуть наклонив голову к левому плечу, вальяжно засунув руки в карманы брюк, весь какой-то кособокий, нескладный и кривой. Кривые ноги самопроизвольно подёргивались, будто внутри штанин не было ничего, кроме пустоты. Искривлённые гримасой черты лица плыли, как в старом мультфильме. Кривые брови, каждая из трёх-четырех чёрточек разной ширины то приподнимались, то нависали над невыразительными глазами, в которых Клим успел разглядеть по четыре зрачка. Даже слова, вырывавшиеся из бледных тонких губ Егора, казались кривыми, запинались на звуках, путались в ударениях и интонациях.