И где бы он ни был, когда бы он ни был, постоянно, ни на мгновение не отпуская, стояла перед его мысленным взором чёткая, как фото в высоком разрешении, картина: городская набережная, со сбегающей к кромке воды тропинкой – и Клим отчётливо различает каждую травинку, каждый брошенный фантик; раннее утро – и Клим точно знает, что сейчас ровно три часа утра; у самой кромки, опустив в воду ноги, сгорбившись сидит бомжеватого вида старик – и Клим может описать его в мельчайших подробностях – грязная, замусоленная ветровка явно с чужого плеча, треники землистого цвета, нечёсаная шевелюра, в бороде застряли крошки. Рядом упаковка от заварной лапши.
Сходить с ума страшно. Особенно, если тебе всего двадцать.
И Клим сдался.
С трудом, попадая трясущимися пальцами по клавиатуре, купил билет домой. Там родители, там он будет не один. Себе Клим уже не доверял.
Но прежде, прежде он всё-таки предпримет последнюю попытку справиться. Он пойдёт на набережную. Пойдет ровно в три часа утра. И если никакого старика там нет… Что ж, здравствуй, дурка. А если есть…
Клим так и не придумал, что будет в этом случае, потому что старик был. В точности там, в точности такой и даже клятая упаковка от лапши валялась в точности на том месте, где и должна была.
Клим остановился в шагах в пяти. Сердце бешено колотилось в голове, напротив, внезапно образовалась совершеннейшая пустота.
Что делать дальше, Клим не знал. Тонкое прозрачное небо за рекой становилось совсем белым. Редкие всплески на воде были чуть ли не единственными звуками в онемевшем мире. И только когда по мосту, взрезая тишину ударами сабвуфера, пронеслась одинокая машина, старик медленно, с усилием повернул голову, окинул замершего Клима пустым взглядом и снова уставился на реку. В горле пересохло, и Клим сглотнул. Получилось громко и похоже на деликатное покашливание.
Старик именно так и понял. Приглашающим жестом положил ладонь на примятую траву, прошелестел:
– Садись, в ногах правды нет.
Клим послушно сел, подтянув ноги и обхватив колени руками.
– Сорок лет, – произнес старик, сильнее укутываясь в потрёпанною видавшую виды ветровку.
У него был красивый, с чуть заметной хрипотцой голос. Такой больше подошел бы какому-нибудь брутальному мачо из очередного боевика, но никак не пожилому бомжу.
– Что, сорок лет? – спросил Клим, попутно отмечая, что сердце перестало проситься к кардиологу, в голове затих звон, и всё его существо охватывает долгожданное умиротворение.
– Сорок лет ходил, – с болью повторил старик, – верой и правдой. Ни одной серьёзной поломки. До самого Каспия, бывало. Сейчас вот за забором.
Клим выждал, но продолжения не последовало, и он участливо поинтересовался:
– Вы капитан? Работали здесь?
Ему показалось или по лицу старика пробежала тень смущения и растерянности.
– Капитан? Нет, нет, конечно, – голос выдал невидимую собеседнику внутреннюю борьбу. – Капитаны, да, были. Не у меня, само собой. Не у меня.
Вдруг старик выпрямился, ухватил Клима за руку и с мольбой заглянул в глаза.
– Слушай, парень, почему я здесь? Знаешь?
– Нет, – честно признался Клим, не ожидавший такого напора и не готовый к нему.
– Так не тяни, – потребовал старик. – Видишь же, мучаюсь я. Уж лучше там, за забором, пусть ржа съедает. Не больно там. Здесь больно. Больно, слышишь? Ну!
Клим хотел вырвать руку из крепких узловатых, как канат, пальцев, и проорать в лицо старику, что он тоже ничего не знает и тоже ничего не понимает, но не успел, потому что вспомнил, как будто и не забывал никогда, как будто родился с этим знанием. Вспомнил слова, что произносил в своих видениях и что должен произнести сейчас.
– Вещь, в себя!
Рефлексы ли сработали, предчувствие ли, но Клим успел рывком вскочить и выставить вперед руки. В следующее мгновение в него врезалось что-то огромное, сбило с ног, отбросило в сторону и с грохотом и брызгами рухнуло в воду.
Сидя в холодном прибрежном иле, мокрый и оглушенный, Клим ошарашенно пялился на взявшийся ниоткуда и сейчас плавно покачивающийся на волнах старый, наполовину сгнивший, наполовину разобранный катер.
Раздался хлопок. В лицо сильно дунуло тёплым и пахучим, отчего Клим смачно чихнул, а когда открыл глаза, катер исчез. Только течение быстро сминало в уродливые восьмерки, оставшиеся на водной глади круги.