Через полтора часа, не дожидаясь, пока стихнут аплодисменты, Клим выбрался из душного помещения на улицу и занял позицию у выхода с подворья, привалившись плечом к мокрому и холодному металлу витой ограды.
– Если не ошибаюсь, молодой человек, вы ждёте меня?
Голос уверенный, не по-старушечьи звонкий.
Она стояла почти вплотную, элегантно опершись обеими руками на рукоять трости и спокойно смотрела на Клима снизу вверх ясными карими глазами.
– Можете называть меня Виолой, – предложила Дама и, заметив лёгкое замешательство на лице собеседника, не удержалась от тактичной полуулыбки, – обычно они не представляются, не так ли?
– Клим. Кто? – Клим глупо заморгал.
Виола переложила трость и взяла Клима под руку, мягко увлекая его в сторону призрачного из-за вечернего тумана скверика.
– Призна́юсь, у меня нет намерения убегать, сопротивляться или каким-либо другим способом препятствовать вам, – произнесла она умиротворённым тоном человека, давно для себя всё решившего и теперь готового поставить последнюю точку в прощальном письме. Осталось дописать пару заключительных слов и можно отправлять.
Клим не нашёл ничего лучшего, кроме как покорно кивнуть. Это был не диалог. Скорее, не требующая отпущения грехов исповедь.
Виола остановилась, подняла лицо к беззвёздному ноябрьскому небу и, прикрыв глаза, с наслаждением вдохнула чуть пьянящий холодный воздух.
– Вот, значит, какая она, осень. Жаль, другие времена года так и останутся для меня неведомыми. Что ж, – сбросив флёр меланхолии она решительно тряхнула шляпкой и довольно резво для своего возраста потянула Клима к стоящему в центре сквера роялю, – будем радоваться тому, что есть. Счастье, как лекарство, следует принимать строго дозировано. Вы согласны?
Клим утвердительно промычал.
Рояль, местами усыпанный вялыми давно почерневшими листьями, тускло поблёскивал каплями прошедшего дождя.
Виола коснулась инструмента, с нежностью, точно старого друга приветствовала, провела пальцами по крышке клавиатуры и вынесла приговор:
– Ненастоящий. Точь-в-точь, как я. Знаете, Клим, а это даже символично, – она вдруг покачнулась, сжала Климу руку и дрогнувшим голосом попросила, – будьте добры, помогите мне сесть. Вон на ту лавочку.
Клим глянул на скамейку, грязную и мокрую, судорожно похлопал себя по карманам и с радостным удивлением обнаружил в одном из них мятый магазинский пакет. Расстелил, заботливо расправил, подхватил трость. Та чуть слышно завибрировала в пальцах.
– Благодарю.
Даже сейчас в тёмном осеннем сквере, на грязной скамейке, наспех застеленной дырявым пакетом, Виола умудрялась выглядеть так, словно присутствовала на званом ужине в честь королевской семьи. Клим опустился рядом, невольно залюбовавшись этой несломленной статью, безукоризненным профилем немолодого лица, разбегавшимися из уголков задумчивых глаз морщинками, что напоминали разлёт туго натянутых струн.
Господи, что я несу? Она не человек, одёрнул себя Клим.
Не помогло.
– Хотите знать, зачем я стала человеком? – голос изменил тональность, зазвучал бархатно и напевно.
Клим на секунду растерялся, и Виола поняла это на свой лад.
– Не хотите? Да, понимаю... Впрочем, я всё равно расскажу. Вас это не утомит, а для меня важно.
Она повернула голову и долго пристально рассматривала лицо Клима, видимо, силясь прочитать на нём ответ на так и не заданный ею вопрос. Но Клим не знал ни вопроса, ни тем более ответа на него, а потому малодушно потупился и уж совсем не к месту быстро и воровато глянул на часы.
– Знаю, знаю, время истекает, – с понимающей улыбкой произнесла Виола, отводя взгляд и снова устремив его строго перед собой.
– Вы, возможно, полагаете, что я обязана вас презирать, ненавидеть, считать этаким палачом и душегубцем? – не без иронии заметила она, поправляя и без того идеально сидящую шляпку.
Последнее неприятно резануло слух. Душегубцем Клима ещё никто не называл, хотя чего скрывать, случалось и не такое.
– Ну... – блеснул красноречием Клим.
– Пустое, не обращайте внимания.
Виола изящно взмахнула рукой, как бы подводя черту, и продолжила после короткой паузы, полуприкрыв глаза:
– Я всегда жила музыкой. Вернее будет сказать, я и была сама музыка. Ах, если бы вы только знали, Клим, в чьих руках я пела, страдала, радовалась, задыхалась от горя и захлёбывалась счастьем! Ах, какие это были люди! Какие руки! Уж простите мне старческое ворчание, но я позволю себе быть неоригинальной и предположу, что сейчас вы таких не встретите. Не думайте, я ни о чём не жалею, право. Мне грех жаловаться на судьбу даже сейчас, когда всё осталось в прошлом. Тем более, сейчас. Счастье, как и лекарство, нужно принимать строго дозировано. Помните? Мой рецепт, увы, продлению больше не подлежит.