Сзади раздалось жалобное хныканье, нет-нет да переходящее в тихий скулёж. Клим повернул голову, готовый к любому развитию событий, но взгляду предстало лишь слабое подобие пережитого кошмара. Уже знакомый человечек медленно, боком, отползал от Клима прочь, волоча коротенькие ножки, свободной рукой размазывая по осунувшемуся лицу похожие на сопли пузыри, и в перерывах между всхлипами бормотал:
– Завтрак, обед, ужин, заготовки. Завтрак, обед, ужин, заготовки.
Клим наступил на потемневшие от влаги и грязи полы халата, тяжело присел рядом.
– А ещё полдник и второй ужин, – сказал он, выпрямился, и, наконец-то, произнёс формулу полностью.
В бурую траву шлёпнулся, громыхнув отлетевшей крышкой, старый кухонный котёл литров на пятьдесят. Чёрное от многолетней службы днище, вмятина на боку, и кривая ручка, державшаяся на одной заклёпке, всё сказали за себя сами.
Ни злорадства, ни сочувствия, ни тем более угрызения совести Клим не испытывал. Одно только безусловное принятие своего права.
Хлопок. Пряный запах. И долгожданная тишина.
Дверь в будку сторожа оказалась заперта и едва ли не заколочена изнутри гвоздями. По крайней мере, Клим бы этому не удивился. Он всё-таки для приличия пару раз пнул её ногой и стукнул кулаком. Как и ожидалось, ему не открыли. Клим хмыкнул, прислонил ладони к окну, всмотрелся. На крошечном столике стояла початая бутылка, вторая, судя по виду пустая, валялась на полу рядом с рюкзачком. Сам сторож бессовестно дрых, позорно уклоняясь от исполнения возложенных на него обязанностей.
– Оно и к лучшему, – успокоил себя Клим, – хотя рюкзак жалко.
Рюкзак и вправду было жалко, но деньги и телефон он предусмотрительно оставил при себе, а потому сунул руки в карманы и, немного шатаясь от усталости, побрёл прочь в сторону дороги и автобусной остановки, невольно прикидывая, чем всё могло закончиться, доживи одушевлённый до лета и первой детской смены.
В автобусе он забился в угол на задней площадке и всю дорогу до города угрюмо смотрел в окно, стараясь не встречаться взглядами с неодобрительно косящимися на него пассажирами. Автобус плавно катился в новый день, ловя лобовым стеклом крупные снежинки, а Клим никак не мог выбросить из головы привязчивый рефрен:
– Завтрак, обед, ужин, заготовки. Завтрак, обед, ужин, заготовки. Завтрак, обед, ужин, заготовки…
Глава 15
Глава 15
«В жизни каждого человека бывают минуты,
когда для него как будто бы рушится мир.
Это называется отчаянием.
Душа в этот час полна падающих звёзд».
Виктор Гюго,
французский писатель, поэт, драматург,
одна из ключевых фигур французского романтизма.
Егора Клим заприметил издали. Тот топтался у кофейного ларька, грея руки о большой ярко-оранжевый стакан, сейчас чуть ли не единственное цветное пятно в окружающем мире. У Клима мелькнула мысль перейти на другую сторону дороги, но ноги упрямо несли по прямой, да и Егор, заметив его приближение, без сожаления швырнул стакан в урну, коротко махнул рукой и шагнул навстречу. Клим прошёл мимо, не сбавляя шага и не отвечая на молчаливое приветствие. Егор поджал губы и зашагал рядом, подстраиваясь и, видимо, не решаясь заговорить первым. Пятнадцать шагов. Двадцать.
– Где тебя так? На свалке копался? – полусочувственно-полунасмешливо наконец поинтересовался он.
Клим остановился так резко, что Егор от неожиданности по инерции проскочил немного вперед, остановился и знакомо осклабился.
– Чего тебе? – зло спросил Клим, и не собираясь скрывать раздражение.
Егор пожевал губами, демонстративно глядя воспалёнными глазами куда-то в сторону, затем сказал, как одолжение сделал.
– Ты про бабку свою спрашивал.
Клим насторожился.
– Я всё думал, рассказывать тебе или нет, – вальяжно протянул Егор, – решил, что расскажу.
– Ну? – повторил Клим. – Дальше что?
– А то, – теперь Егор смотрел Климу прямо в глаза, – то, что по молодости бабка твоя нехило так согрешила. Спуталась с одним самозванцем.