А вот другой, ниоткуда появившийся Клим никакой боли не испытывал. Более того, холодно и отстранённо, с некоторой даже долей любопытства он наблюдал за происходящими внутри него изменениями.
В голову пришла аналогия с личинкой и куколкой. Клим-первый уловил отголоски этой мысли и неприязненно сморщился. Клим-второй уже знал, что наблюдает последние минуты перед превращением в имаго. Не хватало всего лишь одного усилия, рывка, избытка того самого количества, что непременно перейдёт в качество.
Он перестал сдерживаться и полностью открылся, впуская Клима-первого. Теперь они оба видели, как их общая душа нарождающейся галактикой закручивается в широкую спираль, прямо на глазах, обретая плотность и упругость, но при этом оставаясь слабой и беспомощной, пока что лишённой требовательного напряжения.
– Я понял, – беззвучно, одними губами произнёс Клим-первый.
– Пора, – поторопил второй, и они вновь стали одним целым.
Клим открыл глаза. Мимо озабоченные собственными делами шли люди, выхлёстывая сиренами и мигалками, пронеслась машина скорой помощи, над головой мигнул, ярко вспыхнув запорошённый фонарь, неугомонный ветер рвался в бой.
И тогда Клим побежал. Пружина внутри него должна быть взведена до предела, и другого способа сделать это не существовало. Он бежал, а память, будто нарочно подстёгивая, выхватывала из недавнего прошлого сочные и яркие обрывки воспоминаний, непрерывным марафоном проносившиеся сейчас перед мысленным взором.
Согбенный старик на берегу реки, что вцепился жёсткими, как металл, пальцами в его руку и умолял:
«Не тяни. Видишь же, мучаюсь я. Пусть ржа съедает. Не больно там, здесь больно. Больно, слышишь?»
Последний взгляд одушевлённого из заброшки, в котором так и не появилось ни ненависти, ни азарта, только диковатая смесь облегчения отрешённости и триумфа.
Поздний ноябрьский вечер, безлюдный скверик возле костёла, усыпанный бурыми листьями рояль. Дама в преклонных летах с нежностью проводит пальцами по его мокрым взъерошенным волосам.
«Не смейте. Слышите? Никогда не смейте думать о себе плохо. Право, вы не делаете ничего дурного. И не откажите напоследок в любезности. Дайте слово, что не позволите мне упасть».
«Не позволю», – слышит Клим собственный голос, тающий в звуках вальса.
Тяжёлый и в то же время метущийся взгляд Сергея Сергеевича направлен в сторону, мимо Клима. Самый трудный поединок – это поединок с самим собой.
«Я инородное тело. Это похоже на старую чёрно-белую фотографию. Я не хочу жить в такой фотографии. Это больно. Не физически, глубже».
Раннее утро. Одинокая женская фигура на скамье. Клим молча садится рядом. Женщина не вздрагивает, не кричит, не пытается бежать. Ей около тридцати. Осунувшееся, посеревшее лицо, без малейших следов косметики, красиво, даже в тусклых предрассветных сумерках. Она зябко кутается в жёлтый плащ, наброшенный, кажется, прямо на голое тело и сжимает в пальцах початую бутылку дешёвого красного.
«По своей воле, ради него, – произносит она с горькой обидой сквозь застывшие на ресницах слёзы. – И что он? Просто выгнал. Обозвал сумасшедшей самозванкой и велел убираться прочь. Сказал, что видеть меня не желает. Что я не она. Что я подделка, фальшивка. Сказал… Неважно».
Она смеётся чересчур громко, чересчур резко, смахивая пыльной стороной ладони слёзы, красивые губы чуть дрожат, шепчет:
«Знаешь, сказочка о Галатее – это такая… Такая чушь».
Клим успевает рассмотреть портрет. С полотна улыбается, сияя обещанным счастьем прекрасная женщина, чем-то напомнившая ему Софи Лорен.
Ливень. Бесшабашный, июльский. В пяти шагах мир пропадает. Молодой человек стоит с опущенной головой, неотрывно глядя на лепестки Вечного огня. При появлении Клима лишь поворачивает голову, окидывает ничего не выражающим взглядом и снова смотрит в пламя. Гимнастёрка на нём промокла насквозь и потемнела, потёртые штаны заправлены в сапоги. Сам белобрысый и вихрастый с тонким шрамом от виска до ключицы.
«Здесь, – говорит он глухо, – здесь всё осталось». Прерывается, подыскивая правильное слово: «Осталось настоящим. Только здесь».
Клим молчит, даёт возможность выговориться. Это то малое, чего он не вправе отнимать, сам себе запретил лишать одушевлённых последнего слова. Парень выпрямляется, запрокидывает голову, ловя лицом крупные тяжёлые капли, глубоко вздыхает и выдыхает сипло и с усилием. И вдруг порывисто оборачивается к Климу, сгребает пятернёй ворот рубахи и подтягивает к себе. Глаза под короткими белёсыми ресницами полыхают не то внутренним, не то отражённым огнём.