Ася тихо охнула и быстро прикрыла рот ладошкой.
– Зачем ты мне это рассказываешь? – натужно протянул Егор, щуря воспалённые глаза.
– Затем, что теперь я знаю, как сохранить Асе человечность. Навсегда.
Егор замер, вникая в смысл услышанного, беспомощно заморгал, как ребёнок, готовый вот-вот расплакаться из-за свалившейся на него вселенской несправедливости. Лоб прорезала тонкая треугольная морщинка, задрожал в опущенной руке пистолет.
– Нет, – срывающимся голосом произнёс он, отчаянно мотая головой и пятясь, – так не пойдёт, так нельзя. Столько сил потрачено, столько времени упущено. Я не согласен! Я хочу… я в конце концов требую! – голос сорвался на визг, а дуло пистолета снова развернулось в сторону девушки.
– Раз!
Пружина внутри Клима щёлкнула и распрямилась, разом высвобождая накопленную силу, окутывая одновременно нестерпимым жаром и потусторонним холодом. Окно в комнате, звякнув стёклами, с гулким стуком распахнулось, и внутрь ворвались свет и ветер. Вернее, свет стал ветром, а ветер светом, и этот мощный поток высвободившейся стихии, как раскрытой ладонью, хлестнул Клима по лицу, а Клим вместо того, чтобы непроизвольно зажмуриться, распахнул глаза, физически ощущая, как зрение обретает дополнительную глубину, а его самого переполняет недоступное прежде понимание.
Ветер срывал невидимые простым глазом покровы, свет вычерчивал контуры, делая контрастнее и отчётливее робкие, скрываемые за внешними слоями полутона, и Клим наконец увидел всё.
– Стой! – крикнул он, опасаясь, что из-за гула мечущегося по комнате ветра его не расслышат. – Я согласен!
– Два, – одними губами произнёс Егор, и палец на спусковом крючке шевельнулся.
Рамы захлопнулись, замыкая пространство, оказавшийся в ловушке ветер забился, застонал и начал сворачиваться в быстро раскручивающуюся воронку.
– Я согласен! – кричал Клим. – Не надо стрелять!
Горло перехватило, он закашлялся, с усилием взял себя в руки и сделал шаг навстречу.
– Клим, – голос Аси отозвался прикосновением к обнажённому нерву.
Он сделал ещё один шаг. На девушку он старался не смотреть.
– Клим!
Крик отчаяния? Страха?
Нет, не сейчас. Всё потом, позже. Когда минует. Когда вернётся возможность.
Ещё шаг.
– Не держи зла, Егор. Баба Таня так и не простила себя. Не смогла переступить через свою нечаянную вину.
Егор молчал, буравил Клима мутным тяжёлым взглядом из-под бровей и молчал.
– А я не понимал и не видел. Сейчас понимаю, сейчас вижу, – Клим с трудом слышал свой голос. С каждой секундой вой ветра усиливался. – Ещё не поздно. Я помогу. Я готов.
Егор молчал, только дышал часто-часто.
– Зачем? – беспомощно спросил Клим, почти наверняка зная, что услышит в ответ.
– Затем, что таков порядок вещей, – ответил Егор, смежил веки и запрокинул голову, устремив взгляд куда-то ввысь, сквозь потолок. Руки безвольно повисли вдоль тела.
– Порядок вещей, – тихо повторил он, – творение – к творцу.
Клим подумал, что такого благостного, умиротворённого выражения на лице он не встречал раньше никогда и ни у кого и что теперь оно навсегда запечатлено в его памяти – не то в качестве награды, не то неизвлекаемой, вечно слегка ноющей занозой.
Он подошёл к Егору вплотную, почему-то сейчас это казалось ему особенно важным, и встретился взглядом с Асей. Девушка так и сидела у окна на полу, прижимая к себе дрожащего мопса. Ветер трепал распущенные волосы, забирался под футболку, норовил вырвать из крепких объятий безжизненной тушкой лежавшего на руках Аси пса.
Она смотрела, не мигая, не отводя взгляда, в котором не было ни осуждения, ни укора, ни страха. Одна только глубокая, почти осязаемая вера в него, Клима.
Клим сделал глубокий вдох, наклонился к самому уху Егора и приказал:
– Вещь, в себя!
Внезапно обрушившиеся на них тишина и покой оглушили не хуже удара по затылку, а негромкий хлопок, прозвучавший сейчас, как раскат грома, вывел из оцепенения и наполнил комнату знакомым пряным ароматом.