— Жаль сегодня вы в сером, а не в голубом. Голубой вам очень идет, поэтому я попросил свою помощницу подобрать вам платье для прощального вальса именного голубого цвета.
Кристина удивленно посмотрела на собеседника, а тот делал вид, что занят в первую очередь поданной трапезой. Среди мрака нависшей угрозы внезапно мелькнул луч надежды, ведь получалось, что Ольховой все же планирует с ней станцевать в конце круиза, а значит, до того времени не тронет. Однако, этой искорки не хватило для того, чтобы изменить общий тягостный настрой встречи.
В этот раз для ужина тоже подали изысканные блюда, украсили комнату отдыха свечами и включили негромкую приятную музыку. И все же настроение гостьи и не думало улучшаться. Ольховой сам говорил мало, словно ожидая каких-то важных слов от девушки, но Кристина предпочитала молчать. Ей больше нечего было сказать. Ольховой в ее глазах утратил всякое право на сколько-нибудь положительное отношение. Она чувствовала себя обманутой и не могла этого простить ни ему, ни себе. Она сникла и потухла, больше блуждала взглядом по ковру, что лежал посреди комнаты, чем смотрела на собеседника. В геометрическом современном узоре напольного украшения ей чудилась неестественная тревожная аляпистость картин Горшкова-старшего, тех картин, что прикрывали собой настоящие творения. От этих мыслей тоже становилось совсем неспокойно.
Напряженный вечер тянулся долго, и даже урок танца его не украсил. Кристина выполняла то, чего от нее ждали, но не более, никакого желания, интереса и задора в ее глазах больше не горело.
В конце встречи Ольховой произнес весьма загадочную фразу: «Теперь я знаю, какая вы настоящая».
— Зачем вы это делаете? – с грустью спросила Кристина.
— Подумайте. Ответ совсем не сложен.
В одиннадцать охранник проводил Кристину в каюту.
Как и было оговорено, Кристина позвонила Артуру, сообщила, что все прошло нормально, и она уже у себя.
Разгоряченный и взбудораженный Артур примчался через пять минут, надежно запер за собой дверь и накинулся с расспросами.
— Ни о чем особенном мы не говорили, — развела руками Кристина. — Ни про Кабакова, ни про портрет бабушки, ни про индикатор, ни про нашу дальнейшую судьбу. Я вообще не понимаю, чего он хотел добиться это встречей. Плохой из меня шпион и никакой психолог.
— Тогда есть основания не исключать и самого простого, — мягко улыбнулся Артур.
— Чего?
— Ты ему понравилась.
— Скажешь тоже, — отмахнулась Кристина. – Такие, как он, смотрят только на шикарных женщин, таких как его Полина, например.
— Да, она прекрасно выглядит, как женщина с обложки. Но такие, как его Полина, быстро приедаются, потому что они только и могут, что казаться, а быть у них не слишком выходит.
— А тебе она уже приелась? – горько усмехнулась Кристина.
— Я же говорил, личного интереса у меня к ней нет. А самая прекрасная девушка на борту – это ты. — Он крепко обнял Кристину, с нотками отчаянья прижимая к себе. – Ты сегодня была просто восхитительна, — с чувством признался он. – Я не ожидал, даже не имел права надеяться. Ты спасла нас, догадавшись предложить в обмен индикатор, спасла всех, хотя должна была думать только о себе. Я не смог сказать тебе этого раньше, при ребятах, но это невероятный поступок с твоей стороны. И ты должна знать, мы тоже будем тебя защищать, до последней капли крови, если понадобится.
— Не говори так, — с болью произнесла Кристина и подняла голову, чтобы посмотреть Артуру в глаза, чтобы убедиться, что он искренен с ней. – Если с тобой что-то случится, — голос Кристины дрогнул от волнения, — я этого не переживу.
— Ты изумительная, — с восхищением прошептал Артур, поднял лицо Кристины за подбородок и поцеловал в губы нежным прикосновением, похожим на касание крыла бабочки.
Прекрасно и болезненно одновременно нахлынуло новое откровение страсти. Кристина знала, что не должна, но не могла заставить себя остановиться. Одежда слетела как лепестки отцветших цветов, чтобы дать свершиться главному, где уже не важна внешняя красота, а ценна глубина. Трепет от каждого прикосновения и неутолимая жажда новых касаний охватили все существо Кристины. Она льнула к его губам, к его рукам, к его сильному мускулистому телу, она желала объятий крепких и страстных. Глаза сами закрывались от восторга, но теперь всем телом она чувствовала гораздо больше, чем могло передать зрение глаза. Восторг от единения с возлюбленным, переполнявший каждую клеточку, нечем нельзя было измерить и ни с чем сравнить.