— Нет.
— Ему что-то от нас нужно. В обмен на то, чтобы не сдавать нас ментам. Он про это рассказал, он на это намекал…
— Что?
— Не знаю! – раздраженно бросил Пушкин. – Я надеялся, ты поймешь. Ты тут больше с ним общалась, он смотрел в основном на тебя, он говорил тебе. Подумай! Что он может хотеть?
Кристина сконфужено поерзала в кресле.
— Да нет! Ради такого подобных разговоров не затевают, — отмахнулся Пушкин. – Подумай лучше. Что ему нужно от тебя? От нас?
— Но я не знаю. Индикатор я уже отдала за то, что он первый раз отпустил ребят. Больше у меня ничего нет.
— Может бумаги Винтоховского с перечнем подделок?
— Пусть забирает. Мне они без надобности.
— Но они далеко, а нам нужно что-то здесь и не позже, чем через два часа. Что это может быть? На что он намекал? Подумай! – настаивал Пушкин.
— Я не знаю! Я вообще не могу понять его мыслей.
Пушкин снова и снова прокручивал в памяти их беседу за ужином, странную, напряженную и на первый взгляд довольно бессмысленную. А если в самых пустых на первый взгляд фразах и крылось нечто важное?
— Для вас так опасно попасть к полицейским? – с тревогой и затаенной болью спросила Кристина.
— А ты как думаешь? – огрызнулся Пушкин.
— Я не знаю. Мне никто ничего не рассказал. Даже Артур.
— И правильно делал. Поэтому тебя теперь запросто отпускают, а нам всем немаленький срок светит. Не знаю, что именно там у Кошатника в досье, но если он хотя бы половину наших подвигов собрал, то торчать нам на зоне до глубоких седин.
— А вы… — голос у Кристины дрогнул, — убивали кого-нибудь?
Пушкин зло сверкнул глазами:
— Тебе лучше ничего не знать.
Кристина тяжело порывисто вздохнула.
— На мне ведь тоже человеческая жизнь. Я ведь пробила глаз одному из Безликих, а у Мальцева были доказательства.
— Эти доказательства вместе с Мальцевым и двумя Безликими ушли на корм рыбам. Забудь. Не всплывет.
— Я не могу забыть. Такое не забывается. Я на белые туфли-лодочки теперь вообще смотреть не могу, а ходить мимо того заброшенного двора — тем более.
— Я не психиатр. Такие заморочки для мозгоправов. А как опытный практик говорю, есть трупы которые «не всплывают». Такие, как у тебя, не всплывают. Плохо бы прятали, давно бы выбрался. Выкинь из головы.
Кристина поежилась и перевела разговор на другое:
— Если бы Ольховой что-то хотел, сказал бы прямо. Такому человеку незачем ходить вокруг да около.
— Так это он вокруг тебя круги выписывает, как павлин, а не вокруг дела.
— Зачем гадать? Давай спросим у него прямо, чего он хочет в обмен на свободу Артура и ребят.
— Так дела не делаются. Не с такими людьми. Он же тебе уже ответил, что ничего, что выполняет работу. На этом официальные торги заканчиваются. А для неофициальных на нужный товар ты сам подбираешь цену.
Пушкин нервно налил себе еще бокал, залпом выпил и снова впал в мрачную задумчивость.
— А мне про свое зашифрованное письмо он не рассказывал, только номер дал, – пробормотал Пушкин и вдруг изменился в лице. – Придурок! Идиот! Дебил! Конечно! На уроках надо было торчать, а не прогуливать! Ну я и придурок! Тупица! Дубина! Абсолютно же понятно! Буквы и цифры вперемешку! Понятно же! Вот я дятел! Это формула! Химическая формула! – Лицо его прояснилась, в глазах загорелась надежда, но также стремительно потухла. – Нет! Альбом же у тебя дома остался! Вот черт!
— Альбом про утраченные шедевры? – осторожно спросила Кристина, пораженно глядя на Пушкина, из которого так и хлестали эмоции.
— Да! Он бы нас спас! Черт! Он бы всех спас! Без него никак! Не получится!
— Он у меня в дорожной сумке, — призналась Кристина.
— На корабле?! – кинулся к ней Пушкин.
— В каюте.
— Черт! Так что ты молчишь?! Давай в каюту! Времени нам хватит! – он бесцеремонно схватил ее за руку и потащил к выходу из комнаты отдыха.
— А для чего? – Кристина не стала сопротивляться, догадываясь, что в прозрении Пушкина их общее спасение.