— Что это за книга? Практически пустая, — удивился он.
— Это моя записная — здесь суть ритуала. То, что тебе нужно знать. Я выяснил, как люди начали создавать оружие против монстров из снов: они придумали руны, схожие с греческими, у каждой — своё значение. Я решил сделать свои — и сделал.
Эверон всмотрелся в руны на страницах книги: линии были простые, но странным образом рвущиеся, как будто их рисовали под действием какого‑то внутреннего дрожания. Наставник перевёл взгляд на парня и утвердительно кивнул.
— Их значение — «сознание». На оружии такие руны чертят с помощью полусознательного сна. Но мои ещё и нужно... вырезать на своём теле. Буквально.
Эв на мгновение побледнел.
— Прямо на теле? — голос ребёнка дрогнул. — Это больно.
— Да, — мужчина ответил спокойно. — Боль — это часть ритуала. Она фиксирует линию между снами и явью. Сними футболку, повернись ко мне спиной и зажми что‑нибудь в зубах.
Парень недовольно посмотрел на наставника, тело тянулось назад, как будто страх мог отвести руку от ножа. Но в его взгляде было и что‑то иное — любопытство, подсознательное согласие: если это путь к контролю над снами, он готов был платить цену. Без лишних слов он снял футболку, повернулся спиной и сжал в зубах тканевую тряпку.
Наставник достал из‑за пазухи кинжал. Лезвие блеснуло в свете костра — страшно тонкое и хладное. Он приложил кончик к коже и медленно начал водить по спине, вырисовывая руну за руной. Каждый надрез сопровождался тихим шёпотом:
— «Кровь — ключ к сознанию. Боль — путь к истине. Сон — твоя реальность».
Эверон почувствовал, как по спине побежали горячие струйки; дыхание участилось, зубы в тряпке сжалось до боли. Суставы рук натянулись, мышцы пульсировали от напряжения. Боль была острой и чистой — не та, что сводит с ума, а та, что обнажает что‑то спрятанное внутри.
В какой‑то момент мир вокруг начал размываться: тени в сарае вытянулись, воздух стал гуще, звук костра взмок, словно кто‑то подлил воды в огонь. Граница между тем, что он видел, и тем, что чувствовал, расплывалась. Боль изменилась: она перестала быть только телесной и стала мостом — через неё как через поток текли образы, чужие эмоции, обрывки снов, которых никогда прежде не видел.
Эверон провалился в этот поток. Сначала — темнота, затем вспышки света, запах железа и соли, шёпоты на языках, которых он не знал. Боль стала светом, и вместе со светом пришло понимание: линии рун — не просто знаки, они были ключами. Каждая надрезанная черточка словно включала какой‑то рычаг в его подсознании, и за каждым рычагом открывалась дверь.
Он увидел себя — не таким, как сейчас, а в потоке чужих снов: комнаты, где никто не дышал; дети, бегущие по пустому городу; лицо женщины без глаз, которое улыбалось, но не было её лицом. В одних снах он терялся, в других — управлял. Все эти образы — чужие, но теперь у него был к ним доступ.
Когда наставник отложил кинжал и обтер полотенцем руки, Эверон с трудом втянул воздух. В ушах ещё звенело, на ладонях выступил пот. Он медленно повернулся — на спине, помимо болевых линий, красовались едва зарубцевавшиеся контуры рун. Бледные, неровные шрамы уже начали стягиваться коркой.
— Как ты себя чувствуешь? — спросил наставник ровно, без жалости.
— Странно, — выдавил Эв. — Как будто... как будто кто‑то открыл дверь в мою голову. Там много чужого.
— Это и есть цель, — сказал мужчина. — Ты вытаскиваешь куски сна в свет. Ты сможешь управлять ими — раз за разом, если будешь поддерживать якоря. Но помни: дверь можно открыть, её можно и не закрыть. Цена — не только кровь. Цена — возможность потерять себя в чужих мирах.
Эверон приложил ладонь к спине, куда проступили шрамы; кожа под пальцами была влажна и горячая. Внутри, где ещё недавно жил страх и растерянность, поселилось новое ощущение: власть и ответственность — рядом, неразделимы.
— Ты не один, — тихо сказал Тень, который все это время стоял в глубине шалаша, не подавая голоса. — Я с тобой.
Эверон кивнул. Он чувствовал, что Тень рядом — крепкая точка опоры, столь же реальная, как шрамы на коже. Это знание успокаивало, но в нём же жило и предупреждение: теперь, когда грани между мирами истончились, всё могло стать опаснее.
Наставник закрыл книгу и убрал её обратно в карман.