Шереметьев вытащил флягу и влил Ивару пару глотков прямо в рот. Ивар успокоился и попытался что-то сказать. Но у него не получилось. Тогда Сергей влил ему в рот еще несколько капель живительной влаги, и конюх смог наконец внятно произнести:
— Я не убивал!
— А я и не говорю, что это ты. Ты просто расскажи, что ты видел, — я крепко взял конюха за руки, заглянул Ивару в глаза и решил посмотреть, о чем тот думает.
Усилием воли я разжег внутри себя белую искру. Как обычно, луч скользнул от солнечного сплетения к мозгу. Заломило виски. Увидев, как на мгновение вспыхнули мои глаза, Ивар отшатнулся, но я крепко держал его за руки.
Я коснулся его мозга, и тут Ивар начал говорить. Сбивчиво, скороговоркой, местами не разборчиво, но я его не слушал. Я смотрел.
Вот Ивар закончил чистку последней лошади и выходит из конюшни. Вот видит, как за угол конюшни поворачивают двое солдат. Маленький и большой, похожий на медведя. Маленький, в зеленом кафтане, большой в синем.
Ивар раньше не видел русских солдат, решает посмотреть на них. Может, русские дадут какую-нибудь монетку. Тот господин говорил, что русские солдаты — богачи. Ивар крадется за ними. Выглядывает из-за угла и снова видит солдат.
Они идут, обнявшись и горланя песни. У маленького в руке бутыль с мутным самогоном. Он идет и размахивает ею, то и дело прикладываясь к бутылке. Предлагает большому. Тот отказывается. Сделав еще несколько шагов, большой прислоняет орущего песни маленького к стенке, достает кинжал и втыкает ему в живот.
Ивар настолько пугается, что от страха забывает спрятаться, назад за угол. Большой поворачивается в сторону Ивара, видит его, раскатисто смеется, наставляет на Ивара палец и говорит:
— Пиф-паф!
Ивар срывается с места и убегает.
Поток мысли иссяк, картинка потухла. Ивар замолчал. В голове Ивара остался только страх и надежда, что поверят, что отпустят. И на нижних слоях сознания у парня бродили мысли, которые, я еще не умел читать.
Я отпустил руки парня и отвел взгляд.
Шереметьев, внимательно посмотрел на меня, перевел взгляд на Ивара и спросил:
— Ты ему веришь?
— Безусловно! Он сказал правду.
— Наверное, ты прав, Андрей. Ты никогда не ошибаешься. Ты вещий! Но почему ты убежден, что он не врет. Ведь дело касается наших солдат. И он утверждает, что убийца — один из наших солдат! Один из моих солдат!
— Я понимаю, Сергей. Это тяжело признать, но это факт. Он не врет. Посмотри, как он боится. В таком страхе очень сложно соврать, если, конечно, заранее не подготовиться. Впрочем, мы это сейчас проверим. Ивар, пошли с нами.
Мы вернулись во двор к телу Ионыча. Когда мы проходили мимо Крынкина, я перехватил его взгляд, полный злорадного удовлетворения. Но поручик быстро отвел глаза и через секунду смотрел на нас с искренней заинтересованностью.
— Кого это вы привели? — спросил он.
Я промолчал, представляя возможность ответить Шереметьеву. Все-таки дело касалось его подчиненных.
— Мы с Андреем Борисовичем, нашли свидетеля, который утверждает, что видел, кто убил Ионыча, — потупившись, но, собравшись с духом, сказал Шереметьев.
— Отлично! Кто он? Давайте начнем его искать! — Крынкин от удовольствия потер руки.
— Для этого нам с вами, господин поручик, надо выстроить наших солдат, — произнес Сергей.
После того как солдаты лейб-гвардии Преображенских и Семеновских полков были построены, Ивара провели мимо строя.
Солдаты стояли обеспокоенные и настороженные. Ивар прошел мимо строя и уверенно остановился напротив нашего семеновца Петро. Того самого, с которым преображенец Ионыч не расставался последние несколько часов.
По строю прошел гул удивления, переходящий в негодование.
Петро стоял и ничего не понимал. Он был обескуражен. Глаза его широко распахнулись, губы задрожали.
Крынкин подошел к Ивару и спросил:
— Этот человек убил солдата? Его ты видел? Расскажи, как все было.
Ивар еще раз рассказал, то, что рассказывал нам на конюшне. Дослушав парня, Крынкин удовлетворенно кивнул и скомандовал:
— Скворцов, Пименов, взять под стражу, — и кивком указал на Петро.
Из строя преображенцев вышли двое рослых солдат и с решительным видом направились к Петро.
— По-моему, кто-то тут слишком много на себя берет, — едва слышно произнес я, обращаясь к прапорщику.
Шереметьев коротко взглянул на меня и скомандовал:
— Скворцов, Пименов — отставить! — И уже обращаясь к Крынкину: