– А что это еще за слова такие? – спрашивают ребята.
– Слова, ну! А как же ты, чудак, без слов клад получишь? Всегда сначала нужно сказать «кивирюнта-пунтаянта-паравянта-василинги-суски-товаари»; если клад откроется – хорошо. А без них, может, за ручку горшка и сумеешь ухватиться, но горшок с треском провалится сквозь землю, да и тебя за собой потащит, если сразу не выпустишь ручку.
– Вот дьявольская штука! Ну и возни же с ним, пока его достанешь, такой старинный клад, совсем уже сонным голосом говорит Тоомингас. – Только как же… ты когда-то говорил, что ими только духов можно вызывать в ночь под Новый год… А когда клад ищешь, те же самые слова надо говорить?
– А ты спи лучше, чего мелешь! – сердито кричит Тоотс и, не задерживаясь больше на колдовских словах, продолжает рассказы вать.
– Выговариваю я эти слова, – снова звучит в тишине спальной, – и осматриваюсь, где бы лом достать, чтобы за работу взяться. Зажигаю спичку и вижу – на земле огромная кость валяется. Ну, думаю, только бы эта падаль у меня в руках не закричала «умблуу! умблуу!» и не стала кровавую пену испускать, тогда все будет хорошо. Засовываю кость под камень и начинаю нажимать… вдруг слышу, за углом часовни кто-то почесывается и все время: «крыхва! крыхва!» Ну, думаю, что за оказия с нечистью этой, шелудивый он, что ли? Поглядываю в ту сторону чего он там, старый хрен, чешется… а они тут как стали налетать – только и слышно: фи-и-у да плюх! фи-и-у да плюх! Только огненные полосы мелькают. Я давай удирать. Они за мной! Оборачиваюсь, отбиваюсь мешком, а один – прыг! – ко мне на мешок! Ах ты, падаль, думаю, тебя еще не хватало! Двинул я его глобусом по башке только синий дым пошел!
– Тоотс, сатана, – не выдерживает Имелик, – у тебя самого изо рта синий дым валит! Так здорово ты врешь!
– Ну и дурак же ты, – отвечает Тоотс, – стоит мне только рот открыть, а ты сразу – вранье! Ну скажи, с какой стати мне врать? Что я такое наврал? Не верить не надо. А коли хочешь, поди спроси… поди спроси, у кого хочешь.
– Ладно! – отвечает Имелик. – Ты, видно, всегда прав останешься.
В спальной затихает. Тоотс в последний раз заботливым взглядом окидывает свой глобус, потом забирается в постель и бормочет:
– Посмотрим, приснятся мне эти черти или нет. Может, и во сне на мои харчи набросятся? Но мешок сейчас в кладовке под замком, придется им повозиться, пока до него доберутся.
Тут он вдруг начинает громко храпеть и свистеть, как будто сразу крепко уснул, но вскоре опять садится в постели, поправляет на себе одеяло, кашляет и сморкается; потом выхватывает из-под соседней кровати ботинок и, швырнув его о стенку, сам же укоризненно восклицает:
– И чего вы дурака валяете, чего ботинками швыряетесь!
XXIV
– Тыниссон, ты спишь? – тихонько спрашивает Арно, толкая соседа локтем в бок.
– Мм! – мычит Тыниссон.
– Спишь?
– Да, уже задремал.
– Послушай, я хочу тебе что-то сказать. Ты слышишь?
– Ну?
– Я сегодня был на кладбище и видел, как Имелик и раяская Тээле гуляли вдвоем.
– Ну и пусть себе гуляют.
– Но как это так гуляют тайком, что никто не знает. Говорят, Имелик ей родственник, но я думаю, это только болтовня.
– Да кто их разберет.
На некоторое время воцаряется тишина, потом Арно опять шепчет:
– Я знаю, Тыниссон, ты никому не скажешь, поэтому я тебе и говорю. Мне очень грустно… и вот из-за чего. Видишь ли, Тээле прежде всегда ходила со мной, а теперь с Имеликом ходит. Она говорит, что я гордый и что я вру. А я никогда не был гордый и никогда не врал.
– А, да чего ты горюешь из-за какой-то девчонки, – отвечает Тыниссон, – пусть ходит с кем хочет. А ты и виду не показывай, не то она над тобой смеяться станет: вишь ты, парень как убивается из-за меня.
– Да, но…
– Не показывай и виду.
Тишина. Арно придвигается к Тыниссону и шепчет ему на ухо:
– А я не могу так, чтобы не показывать виду. Тоскливо мне. Учиться нисколько не хочется, будто… будто я потерял что-то.
– Это пройдет, – сонным голосом бормочет Тыниссон.
– Не знаю, пройдет ли?
– Пройдет, а как же иначе.
– А знаешь, Тыниссон, – скороговоркой шепчет Арно, – задумаюсь – на душе так тяжело станет, прямо не знаешь, куда деваться. В школе сидишь – хочется поскорее домой, а дома хочется в школу. Как будто все время кого-то ждешь. Ни с кем неохота разговаривать. Будто все, что кругом говорят, я уже когда-то слышал. С тобой так никогда не бывало, Тыниссон?