Тыниссон протягивает однокашникам и звонарю руку и останавливается перед сараем, словно ожидая, что его толстые ноги крепко уйдут корнями в почву. Вся его дюжая фигура как бы черпает жизненную силу из самой земли. При взгляде на него каждый невольно испугается – как бы на этом туго налитом теле вся одежда не лопнула по швам. Его толстые икры и плотные шерстяные брюки не умещаются даже в разрезанных сзади голенищах; сапоги его кажутся кожаными чехлами, натянутыми на бревна.
– Доброго здоровья, – отвечает Либле. – Да когда нам еще совет держать, как не сейчас. – Разве не слышал ты новость – школьный твой товарищ Кийр уже почти что женат и опманом заделался?
– Это что за новость? Ничего не слыхал.
– Ну вот, сам толстый как бык, хоть обручами стягивай, чтоб не лопнул, а таких важных вещей не знаешь. Ступай, ступай домой, возьми календарь и отметь себе: в следующее воскресенье раяская Тээле обручается с портным. Да нет, с каким портным! С управляющим имением! Как помолвку справят, так он сразу же полным ходом в Россию, р-раз! – и плюх прямо в Черное море или на берег моря, или кто его знает, куда… Но опять-таки на опмана учиться.
– Кийр? Но ведь это же Тоотс оттуда, из России, а не Кийр, – широко разинув рот, недоумевает Тыниссон.
– В Россию каждый может поехать, – замечает Тоотс, ковыряя в зубах. – Дорога никому не заказана.
Проходит немало времени, прежде чем Тыниссон наконец уясняет себе смысл сказанного Либле.
– Ну, а теперь полагалось бы новость эту и спрыснуть, – предлагает в заключение звонарь. – Как вы думаете, молодой барин Кийр, не податься ли нам всем в Паунвере, не выпить ли пару стаканов пива за здоровье молодой барыни?
– Нет! – трясет головой Кипр и поворачивается, собираясь уходить. – Приходите в воскресенье, тогда и спрыснем. Ты, Тыниссон, тоже приходи, вот тогда…
Рыжеволосый приподнимает шляпу и удаляется, что-то бормоча про себя. А Либле вполголоса напевает ему вслед:
На другое утро Либле спозаранку снова в Заболотье. Его бритый подбородок и верхняя губа успели уже покрыться редкой черной щетиной, а макушка стала синеватой от первой темной поросли.
– После веселья слез не миновать, кто же этого не знает! – говорит он управляющему имением. – Помолвки-то нету!
– Как это – нету? – переспрашивает управляющей.
– Нету. Жена моя ходила вчера в Рая и своими ушами слышала, как Тээле говорила Жоржу: «Никакой помолвки не будет».
– Ото! Это что значит? – таращит глаза Тоотс. Это лаконичное сообщение ему весьма по вкусу: где-то в глубине души его вспыхивает искорка надежды.
– Поди знай, что это значит, но так Тээле и сказала. Ну, конечно, рыжий давай перечить: я, говорит, уже на воскресенье приятелей позвал. Как же я теперь скажу им, чтобы не приходили? Но девушка ни в какую, знай твердит: «Можешь звать кого угодно, только не сюда, а к себе домой. Если мне кто нужен будет, так я сама его позову, без посредников». Вот те и на! Затевай после этого помолвки, зови пиво да вино распивать!
– Черт побери! – грызет себе ногти управляющий. – Неужели… неужели женитьба эта и замужество совсем-таки разладились?
– Вот этого я не знаю. Об этом вчера разговора не было. Поживем – увидим. Я, конечно, считаю, что после веселья слез не миновать, из такого дела толку не будет. Но одно я твердо знаю: рыжий еще до воскресенья сюда притащится и скажет – не приходите! Но, знаете что, господин Тоотс, вы тогда ему на глаза не показывайтесь, Удирайте все равно куда, пусть рыжий в собственном соку варится.
– Как это? – спрашивает Тоотс.
– А вот…
Звонарь умолкает на полуслове и так и остается с разинутым ртом: в эту самую минуту со двора доносится голос Кийра – тот спрашивает Йоозепа.
– Тьфу, нечистая сила! – отплевывается Либле. – Точно проклятие какое, будет за тобой плестись до самой могилы, до небесных врат и то дойдет. Давайте удерем!
– Куда? – растерянно спрашивает управляющий.
– Через окно…
Звонарь подталкивает управляющего к окну, а сам шепчет в приоткрытую дверь передней комнаты:
– Скажите, что дома нету! Скажите – ушел в Паунвере через болото!