Лубенцов сидел на койке, похудевший и серьезный.
Узнав Чохова, он сказал:
- Здравствуйте. Вот кого не ожидал здесь видеть!
Все уселись на стоявшие возле койки стулья. Мещерский вышел к медсестре за перегородку и, как водится, вполголоса спросил о самочувствии гвардии майора. Так поступала мать Мещерского, когда в доме кто-нибудь болел и приходил врач. Мещерский, бессознательно подражая матери, спрашивал так же тихо и так же подробно обо всем, что касалось раны гвардии майора, входя в самые мельчайшие детали.
Оганесян дал Лубенцову последние номера "Правды" и "Красной звезды". Воронин, осторожно оглядевшись и даже посмотрев в оконце, нет ли где поблизости врачей, сунул Лубенцову под подушку фляжку с вином.
- Ну, ну, брось! - возразил Лубенцов. - Чего прячешь? Мы ее сейчас же и разопьем.
Гвардии майор лежал в палатке один. Раненых не было. Лубенцова оставили лечиться в медсанбате, хотя это не полагалось. Комдив, узнав, что рана легкая, не захотел расставаться со своим разведчиком: ведь из госпиталя он мог попасть в другую дивизию, а генерал дорожил им.
Когда вернулся Мещерский вместе с медсестрой, Воронин что-то шепнул ей на ухо. Она покачала головой, однако тут же ушла и вскоре принесла тоже оглядываясь, чтобы врачи не заметили, - несколько стаканов.
Все выпили и молча посидели, отдыхая душой и телом, как это всегда бывает с людьми переднего края, оказавшимися на короткое время вне боя.
Дрова в печке трещали. Сестра, сидя на карточках перед открытой дверцей, время от времени подбрасывала сухие сосновые поленья. Было тихо, уютно и тепло.
Вдруг брезент затрепетал, и в палатку вбежала девочка в шинели без погонов, бледненькая, большеглазая, с черными блестящими волосами, подстриженными по-мальчишечьи.
- Немцы сосредоточиваются в районе Мадю-зее, Штаргард, - выпалила она торопливо, потом улыбнулась одними губами, пожала всем руки, а незнакомому человеку, Чохову, кратко представилась:
- Вика.
Чохов понял, что это дочь командира дивизии. Он видел ее впервые.
Вика только что была у отца и принесла Лубенцову новости, которые постаралась поточнее запомнить. Она вручила майору листовку с приказом Верховного Главнокомандующего, выражавшим благодарность войскам за взятие Шнайдемюля.
- Папа очень обрадовался, - сказала она. - Сам Сталин написал, что Шнайдемюль - мощный опорный пункт обороны немцев в восточной части Померании... А командарм говорил: городишко!..
Лубенцов рассмеялся. Вика, понизив голос, спросила:
- А знаете, кто передавал вам привет? - победоносно оглядев присутствующих, она торжественно произнесла: - Генерал-лейтенант Сизокрылов! Лично передал. Вам и мне... - Она печально добавила: - У него сын убит.
Вика примолкла и уселась рядом с сестрой возле печки. Лубенцов объяснил:
- Я с членом Военного Совета ездил к танкистам. Ездил-то он, а я служил как бы проводником... - он обратился к Чохову: - Да вы должны это помнить... Мы еще обогнали ту самую вашу карету. - Гвардии майор нахмурился и спросил отрывисто: - А карета-то с вами или вы ее уже бросили?
Чохов опустил глаза и ответил уклончиво:
- Верхом езжу.
- Правильно сделали, - сказал Лубенцов. - Кареты к добру не приводят, - он усмехнулся.
Разведчики не могли не заметить, что гвардии майор сегодня очень задумчив и даже мрачен. Они относили это за счет гибели Чибирева. Но тут была и другая причина. Вчера, во время обхода, Лубенцов разговорился с ведущим хирургом капитаном Мышкиным. Случайно получилось так, что Мышкин упомянул о хирурге другого медсанбата, Кольцовой, как об очень талантливом и многообещающем молодом враче. Речь шла о сложной брюшной операции, которую сделала Кольцова.
Хотя Лубенцов ни о чем не спрашивал, а так только - поддерживал разговор, Мышкин мимоходом сказал, что у Кольцовой роман с одним из корпусных начальников.
- С каким? - спросил Лубенцов, густо покраснев.
- С Красиковым.
Лубенцова почему-то задело именно то обстоятельство, что это был Красиков. Лубенцов видел полковника несколько раз. То был пожилой, очень резкий и самонадеянный, хотя, безусловно, и энергичный и храбрый офицер. Гвардии майору сразу же показалось, что он и раньше недолюбливал Красикова, хотя ничего подобного не было.
Стараясь не думать об этом, Лубенцов обратился к Мещерскому:
- Саша, прочтите что-нибудь. Настроение какое-то смутное, впору стихи слушать.
Мещерский сконфузился.
- Что вы, товарищ гвардии майор! - сказал он. - Нам уже время идти... - он поднялся было со стула, но Лубенцов удержал его.
Чохов крайне удивился. "Стихи пишет!" - подумал он о Мещерском не без почтения. Нахохлившийся в углу Оганесян впервые за все время заговорил, присоединяясь к просьбе Лубенцова. Вика тоже не осталась равнодушной и сказала:
- Прочтите, мы вас просим.
- Я вам прочитаю "Тёркина", - сказал Мещерский. - В журнале "Красноармеец" напечатаны главы*.
_______________
* "Василий Тёркин", поэма А. Твардовского.
Все обрадовались. Тёркин, этот удалой и мудрый солдат, мастер на все руки, был любимцем фронтовиков, и уже самое его имя вызывало на лице почти у каждого солдата веселую, лукавую и даже горделивую улыбку, словно именно с него, с этого солдата, был списан поэтом Василий Тёркин.
Мещерский начал читать, и вскоре все подпали под обаяние неповторимой разговорной интонации этих простых и теплых строк:
Есть закон - служить до срока,
Служба - труд, солдат не гость.
Есть отбой - уснул глубоко,
Есть подъем - вскочил, как гвоздь.
Есть война - солдат воюет.
Лют противник - сам лютует.
Есть сигнал: Вперед! - Вперед.
Есть приказ: Умри! - Умрет.
. . . . . . . . . . . . . . .
А еще добавим к слову:
Жив-здоров герой пока,
Но отнюдь не заколдован
От осколка-дурака,
От любой поганой пули,
Что, быть может, наугад,
Как пришлось, летят вслепую,
Подвернулся - точка, брат.
Ветер злой навстречу пышет,
Жизнь, как веточку, колышет.
Каждый день и час грозя.
Кто доскажет, кто дослышит
Угадать вперед нельзя.
Воронин шумно вздохнул и попросил почитать еще. Мещерский прочитал популярные среди солдат стихи "Жди меня" и другие. Под конец Лубенцов сказал: