- Тише, говорит тридцать пять!
- Замолчите, на проводе тридцать пять!
- Вас вызывает тридцать пять!
В то время как Никольский в своем блиндаже слушал все эти разговоры, поверхность земли гудела от недалеких разрывов бомб и снарядов. Вскоре порвалась связь с полком Четверикова, находившимся в тяжелом положении.
Затем Никольский с удивлением услышал в трубке голос командира дивизии, обращающийся непосредственно к нему, Никольскому:
- Никольский, почему нет связи с Четвериковым?
- Порыв, товарищ тридцать пять. Высылаю связистов на линию.
- Сам иди и проверь. Ты отвечаешь мне за связь с Четвериковым.
Никольский вышел с группой связистов на линию.
Было темное облачное утро. Линия шла по вспаханным мокрым полям, затем по лесу и, наконец, по асфальту большой дороги. Всюду кипела, грохотала, бурлила весенняя вода, и часто приходилось переходить ручьи вброд по пояс в воде. Многочисленные речки и озера разлились по низинам.
Первая промежуточная находилась на окраине деревни, в белом, крытом черепицей доме. Здесь все было в порядке. Связь со штабом дивизии и со второй промежуточной действовала. Толстая немка подавала связистам кофе жалуясь на то, что это не натуральный, а желудевый. Натурального кофе не было с начала войны. По ее словам получалось, что Германия и войну-то начала ради натурального кофе: кофе произрастает в Африке, а колонии у немцев отобрали...
Никольский отправился дальше, ко второй промежуточной.
Здесь линия рвалась ежечасно, бедные связисты без конца бегали исправлять ее и страшно умаялись. Немецкие снаряды падали на залитый водой луг, где размещались позиции нашей артиллерии.
В деревне находился какой-то артиллерийский штаб. Все кругом сотрясалось от выстрелов расположенных вблизи орудий. Испуганные коровы тыкались в ворота, громко мыча.
Третьей промежуточной не было. В сарай, где примостилась эта промежуточная, попал немецкий снаряд. Оба связиста были ранены, а провода раскиданы по лесу. С большим трудом удалось найти концы и соединить их. Раненых погрузили в попутную подводу, идущую в тыл полка за патронами.
Оставив двух своих связистов на промежуточной и сообщив в роту связи о причине повреждения линии, Никольский пошел к штабу полка.
Полковой узел связи находился в фольварке, в одном из просторных подвалов помещичьего дома, среди бочек и запыленных бутылок со старым вином. Штаб был в соседнем подвале.
Взяв трубку, Никольский сразу же услышал голос командира дивизии:
- Спокойно, спокойно! Что значит, немцы прорвались? Восстановить положение немедленно! Немедленно контратаковать! - Помолчав, генерал осведомился: - А Раскат уже работает?
Никольский включился в разговор:
- Работает, товарищ тридцать пять.
- Кто у телефона?
- Лейтенант Никольский.
- Ты откуда?
- С Раската.
- Уже прибыл? Молодец! Давай Четверикова!
Из разговора комдива с командиром полка стало ясно, что положение еще более осложнилось. Немцы ввели в бой новые танки. На участке Чайки им удалось прорваться на два километра.
Затем в разговор вмешался командир Сосны, то есть дивизиона противотанкового артиллерийского полка, приданного Четверикову:
- Простите, товарищ генерал. Докладывает командир Сосны. Отбил атаку двенадцати танков. Два танка горят. У меня вышло из строя четыре трубы. Вижу в роще Круглой крупное скопление немецких танков.
- Держись, - сказал генерал. - К вам пошла Пальма.
- Наконец-то! - отозвалась Сосна, видимо сильно тосковавшая о Пальме.
Пальма - это был самоходный полк.
Связисты пили и смачивали лбы вином из бочек. Время от времени в подвал заходил начальник штаба полка Герой Советского Союза майор Мигаев, почерневший, страшный. Ему давали кружку мозельвейна и немножко махорки свой табак он где-то потерял.
- Смотрите, не перепейтесь тут! - предупреждал он связистов, уходя к себе.
Никольский подумал, что можно возвратиться в штаб дивизии, но это показалось ему неприличным - уйти с передовой в момент, когда положение так резко ухудшилось. А через час уйти уже было нельзя: полк Четверикова дрался в полном окружении.
Никольский зашел к Мигаеву. Там был Четвериков, только что оставивший свой наблюдательный пункт, - немцы подошли к НП вплотную и обстреливали его уже из автоматов.
Командир полка стоял посреди подвала, большой, на сильных кривых ногах, в кубанке с красным верхом, с плеткой в руке.
Он спросил:
- Гранаты есть?
- Есть, - ответил Мигаев.
- Сколько?
- Двадцать ручных, пять противотанковых.
- Пусть Щукин принесет еще сотню. Всех вооружи гранатами. Свободных связистов, разведчиков, всех ездовых, шифровальщика, топографа - всех рыть окопы вокруг фольварка. Действуй, я пойду во второй батальон.
Четвериков стегнул плеткой по своему сапогу и пошел к выходу. Его затылок был совсем мокрый от пота.
Принесли гранаты. Мигаев положил возле себя на столе две противотанковые. Потом, отдав приказания об обороне штаба, он стал связываться по телефону с Фиалкой, но Фиалка молчала.
- Порыв! - бросил трубку Мигаев и, увидев Никольского, бессмысленно стоявшего посреди подвала с гранатой в руке, сказал: - Лейтенант, у меня все офицеры в разгоне. Идите в первый батальон, узнайте что там и передайте приказ.
- Какой приказ?
- Какой приказ? - переспросил Мигаев. - Обыкновенный. Стоять насмерть. Старый сталинградский приказ. Так, значит.
Никольский спросил:
- Можно у вас оставить мою шинель?
Мигаев даже глаза выпучил, потом усмехнулся:
- Конечно, можно! Скидайте шинель и бегите, птенец вы необъяснимый!
Никольский обиделся.
- "Необъяснимый птенец"! - бормотал он обиженно, шагая к северо-востоку, где находился первый батальон. - Почему "необъяснимый"? Даже очень странно! Сами вы "необъяснимый"!..
В кювете у шоссе, обсаженного деревьями, сидели артиллерийские офицеры. Они смотрели в бинокли туда, где, теряясь среди невысоких холмов, проходила железная дорога. Позади низкого виадука медленно шли танки, вздымая гусеницами водяную пыль и с напряжением, через силу, урча.