Люди очень устали, но никто еще не спал. Не улеглось возбуждение ночной атаки. Рота потеряла трех человек. Известие о гибели Пичугина огорчило всех, хотя его многие недолюбливали за ехидный характер.
- Любил он, - сказал Семиглав, - на чужом горбу в рай ездить. Единоличник!..
Старшина сказал:
- Зачем сейчас худое вспоминать!
Гогоберидзе сказал:
- Смешной был, ох, какой смешной!.. Без него скучно будет.
Сливенко огромным усилием воли заставил себя встать.
- Пойду, - сказал он, - узнаю, где его похоронили. Семье написать надо.
Он вышел из сарая и вскоре опять очутился на городских улицах. Машин и людей стало меньше: они рассосались по дворам и домам.
Небо было полно зарниц, непонятно, грозовых или орудийных.
Сливенко поспел как раз вовремя. Подводы дивизионной похоронной команды собирали убитых.
Начальник похоронной команды, сорокапятилетний младший лейтенант с бородкой эспаньолкой, ходил с фонарем в руке, отыскивая убитых.
Его солдаты, все нестроевые, пожилые и медлительные люди, делали свое дело с завидным спокойствием. Иногда они закуривали, и вспышки громадных махорочных цыгарок на мгновение освещали усатое или бородатое, не веселое, но и не печальное лицо.
Двое из них подошли, наконец, к Пичугину.
- Что, земляк твой? - спросил один из них у Сливенко.
- Да, - ответил Сливенко.
- Откуда?
Сливенко сказал неохотно:
- Он калужский, я донецкий.
- Вот так земляки! - сказал тот.
- Все мы земляки в чужом краю, - сказал второй сурово.
Младший лейтенант с эспаньолкой дал команду трогаться, и подводы медленно двинулись по шоссе. Темные фигуры солдат похоронной команды двигались рядом с подводами.
- Интересно очень, - сказал чей-то голос, - с этим лейтенантом получилось тогда, на станции. Я к нему подхожу, беру за ноги и к себе на плечи. Красивый лейтенантик, совсем молодой. А он говорит: "Это ты, мама?" Живой, оказывается. В бою, говорит, настоящем впервой был, потом пошел к себе - он в штабе дивизии связистом, - а по дороге, бедняга, сел отдохнуть и заснул, как убитый. Часов семь спал без просыпу. Его, может, ищут повсюду, а он спит. И чуть мы его не захоронили заживо...
- Мамаша приснилась, - умиленно сказал другой голос. - Ну да, мальчишка еще, даром что лейтенант!
- Много нашего народу нынче полегло, - сказал третий голос. - Жаркий был бой.
- А чудно все-таки, - торопливо проговорил тот, который раньше рассказывал о мнимоубитом лейтенанте, - на германской земле все-таки, а?
- Это да, - согласился другой голос. - Пора нашу постылую профессию бросить.
- Дело солдатское, - произнес равнодушный голос.
Светало. На холме показались чьи-то молчаливые фигуры. Тут и был участок, назначенный под дивизионное кладбище. На картах участок назывался высотой 49,2, три километра юго-восточкее Альтдамма. Здесь уже лежали свезенные раньше убитые солдаты, груда винтовок и автоматов и сложенные горкой деревянные обелиски с красными звездочками. Холм стоял у большой дороги. А та дорога вела на Ландсберг, Познань, Варшаву, Брест, Минск и Москву. И была какая-то дорога и на Калугу, откуда пришел сюда, чтобы не вернуться больше, маленький непутевый солдат Тимофей Трофимович Пичугин.
Сливенко молча смотрел, как закапывают Пичугина. У него было гнетущее ощущенке чего-то недоговоренного, чего-то такого, что он должен был доказать Пичугину и уже не мог.
XX
После взятия Альтдамма Красиков отправился к Тане. У него в полевой сумке лежало письмо жене, которое он собирался, если окажется необходимым, вручить Тане в собственные руки. И надо сказать, что Семен Семенович был вполне уверен в том, что, прочитав такое письмо, Таня, да и любая другая женщина, согласится на все.
Настроение у Красикова было прекрасное. Альтдаммская операция прошла блестяще. Ходили разговоры о том, что теперь корпус будет переброшен на берлинское направление. Семен Семенович был разгорячен ночной атакой и даже склонен был думать, что наши части ворвались на южную окраину Альтдамма чуть ли не благодаря его личному вмешательству.
В деревне, где располагался медсанбат, уцелело всего два дома. Палатки тоже еще не успели развернуть полностью: одна только хирургическая работала. Раненые лежали и сидели на улице - кто на носилках, а кто просто на голой земле. В уцелевших домах разместили тяжело раненных.
Красиков поговорил с солдатами. Говорил он с ними тем языком, который был в ходу у некоторых начальников. Язык этот весьма беден словами и мыслями, их заменяет благодушный, покровительственный тон:
- Ну, ребята, как?
- Ну, братцы, что?
- Ну, друзья, как делишки?
Кстати сказать, этот тон и эти выражения до крайности ненавистны солдатам. Однако уважение к званию, свойственное русскому солдату, заставило раненых, подлаживаясь под тон Красикова, отвечать в том же тоне, хотя несколько хмуро.
- Ничего, товарищ полковник...
- Порядок в танковых войсках!
Подошли врачи, и Красиков поговорил с ними о прошедших боях и о том значении, которое имеет занятие Альтдамма и ликвидация немецкой группировки, нависавшей над правым флангом.
- Альтдамм, - сказал Красиков, - сопротивлялся отчаянно. Мне пришлось лично повести в атаку один из наших полков. - Помолчав, он спросил отрывисто: - Где Кольцова?
- В хирургической палатке, оперирует раненых.
- Скоро освободится?
- Скоро.
- Я подожду.
Полковник пошел прогуляться по деревне. Вдали виднелись роща и озеро. По большой дороге шли нескончаемой чередой обозы. Рядом с ними двигались освобожденные иностранцы. На высокой помещичьей фуре, в которую были впряжены могучие битюги, проехали к югу французские военнопленные, освобожденные нашими войсками на Балтийском побережье. Над фурой развевалось трехцветное знамя.
Шли люди в беретах, в кепи военного образца, в шляпах и матерчатых картузиках. Красиков помахал им рукой и пошел обратно, в деревню.
Здесь уже началась эвакуация раненых. Санитарные автобусы выстроились длинным рядом вдоль улицы. Повсюду суетились санитары с носилками.
Возле своей машины Красиков увидел другую легковую машину. Машина была новая, очень красивая, трофейная, марки "Опель-адмирал". Оба шофера его, красиковский, и другой - осматривали машину и обсуждали ее качества.