Наконец вызвали и старшину Годунова. Старшина, как человек, привыкший командовать, вел себя бойчее. Он рассказал о своей жизни, а жизнь эта была жизнью колхоза "Путь Ленина", Алтайского края. Годунов работал бригадиром-полеводом, и бригада его считалась передовой в колхозе и одной из лучших в районе.
Все это было хорошо, однако Годунов, хитрец, за время своей службы в качестве старшины запятнал слегка свою совесть: случалось, грешным делом, он обманывал интендантское начальство насчет наличия людей в роте, чтобы получить побольше. Он, конечно, понимал, что члены парткомиссии об этом знать не могут, - он не был так наивен, как Семиглав, хотя пытливые глаза секретаря парткомиссии и его немало смущали. Он даже считал, что нужно бы, по совести, рассказать здесь о своих прегрешениях, да не хотелось себя позорить.
Поэтому он решил, что не расскажет, но дает слово, и, уж будьте спокойны, слово Годунова - верное слово, думал он, обращаясь мысленно к членам парткомиссии, никогда такого с ним больше не повторится.
Перед парткомиссией в эту ночь накануне наступления прошло еще много людей - совершенно различных и по биографии, и по характеру, и по внешности. Был среди них и человек, повинный в очень крупном проступке, таком, что если бы об этом проступке узнали, он никогда не был бы принят в партию. Но человек этот думал: "Да кто узнает? Кого мне бояться?"
Однако, увидев спокойных людей, сидящих здесь, и услышав напряженную тишину, царящую в комнате, и негромкий, спокойный голос председателя, человек этот вдруг отчетливо понял: "Узнают! Не теперь, так через год, через два, все равно узнают". И он, обливаясь потом, отвечал на вопросы, а сердце тоскливо рвалось вон отсюда, куда-нибудь в темноту, подальше от этого яркого света.
Сливенко вышел, наконец, к своим людям и устало сказал:
- Ну, хлопцы, поздравляю.
- Что, и меня приняли? - спросил Семиглав, сразу воспрянувший духом.
- Всех троих.
- А когда получим партбилеты?
- Эге, да ты устав забыл! - рассмеялся Сливенко. - До партбилета еще далеко. Получишь кандидатскую карточку. Ночью приедут к нам из политотдела и вручат. Пошли домой! - Подумав, он добавил, переходя на шёпот: Поскольку вы теперь коммунисты, могу вам сообщить военную тайну. Завтра наступление!
И новые коммунисты пошли к себе "домой", на передовую, счастливые, но не по обычному степенные.
У переправы свирепствовала немецкая артиллерия. Пришлось переждать в щели у самого берега, пока прекратится обстрел. Один снаряд угодил в мост, и саперы, освещенные дрожащим огнем пожара, боролись с пламенем. Огонь был вскоре потушен, благо воды хватало. Авральные команды ползком спешили к месту аварии с топорами и досками. Под мостом, как муравьи, копошились люди на плотах и лодках, укрепляя сваи.
С переправы вынесли на носилках, прикрытых плащ-палатками, семь человек убитых. Сливенко и остальные сняли пилотки, вздохнули и пошли к мосту.
Одновременно с ними к деревянному настилу быстрыми шагами подошел толстый генерал-лейтенант в сопровождении двух офицеров. Солдаты, почтительно откозыряв, остановились и пропустили его вперед.
- Где начальник переправы? - громко спросил генерал-лейтенант.
Саперные офицеры, стоявшие здесь, засуетились, кто-то побежал по щели влево, и вскоре из темноты вынырнул низенький, щуплый, небритый генерал-майор. Он поднял тоненькую ручку к фуражке и представился:
- Начальник переправы генерал-майор инженерных войск Чайкин.
Генерал-лейтенант поздоровался с ним и сказал:
- Мне надо поговорить с вами.
- К вашим услугам, - совсем не по-военному ответил начальник переправы.
Но генерал-лейтенант молчал, и начальник переправы, поняв его молчание, успокоительно махнул рукой - это все свои, саперные офицеры.
Тогда генерал-лейтенант сказал:
- Маршал приказал в течение ближайших дней перебросить на тот берег артиллерию.
- Мне об этом уже передавали по телефону. Сколько стволов?
- Шестнадцать тысяч.
Генерал Чайкин после минутной паузы медленно переспросил:
- Если я не ослышался, вы сказали?..
- Шестнадцать тысяч, - повторил генерал-лейтенант.
Генерал-майор, умиленный гигантской цифрой, чуть заикаясь, сказал:
- Хорошо-с. Хорошо-с. Пойдемте в мою землянку. Потрудитесь указать мне вес орудий - и я вам укажу пункты переправ...
Они ушли и вскоре пропали во мраке ночи.
- Слышали? - спросил Сливенко.
У него сильно колотилось сердце.
X
Генерал Середа, только что получивший приказ о наступлении, находился вместе с офицерами штаба и артиллеристами на передовой, в первой траншее, откуда проводил рекогносцировку. Он не спеша прошел фронт своей дивизии с севера на юг, изучая немецкие позиции и договариваясь с приданными частями о совместных задачах и сигналах взаимодействия.
Фронт дивизии был очень узок; части лепились друг к другу. Весь плацдарм, насыщенный до отказа войсками, был похож на сжавшуюся пружину, готовую распрямиться и наотмашь ударить по этим притаившимся, темным и выжидающим вражеским позициям.
На обратном пути генерал в ходе сообщения встретил майора Гарина. Майор нес в руках несколько свертков бумаги.
- Что это у тебя? - спросил генерал.
- Обращение Военного Совета.
Генерал взял из рук Гарина один листок и, облокотившись о стенку хода сообщения, медленно прочитал его. Потом он спрятал листок в карман и быстро зашагал дальше.
Все встречавшиеся на дороге солдаты и офицеры держали в руках такие же листки. Неподалеку кто-то читал обращение вслух, читал с трудом, почти по складам; начинало темнеть.
На наблюдательном пункте генерала уже ждали Плотников и Лубенцов. Тут же находились Мещерский, Никольский, артиллеристы и связисты. При свете самодельной лампы кто-то читал обращение.
Генерал подошел к Плотникову, обнял его, поцеловал и сказал:
- Итак, Павел Иванович, друг мой дорогой, мы ее кончаем, эту войну.
Он также обнял и поцеловал Лубенцова, потом спросил:
- Наводящий от авиации не приезжал?
Наводящий прибыл минут через десять. Его сопровождали два человека с радиостанцией. Поздоровавшись со всеми, летчик сразу связался по радио со своим штабом. Улыбаясь, с этакой ленцой, он спросил: