Кир разбудил её рано, ещё рассветные лучи не проникли в комнату сквозь лёгкие занавески, на улице царила тишина — из приоткрытого окна не доносилось ни звука.
— Ягодка, я тут подумал и решил, что ты теперь будешь жить здесь, со мной.
— Я и так практически поселилась у тебя, — тихо рассмеялась, — к чему такие жертвы? — не удержалась от язвительного выпада.
— Перестань смеяться, — одернул Лавров, — я вполне серьезно.
Улыбка исчезла с её лица.
— А меня ты спросить не хочешь? — поинтересовалась.
— Нет, не хочу, — ответил невозмутимо, — даже не собираюсь. Я ставлю перед фактом. Мне твоё согласие не требуется! — немного грубовато высказался, выражая своё недовольство.
Ксюша опешила. Снова Кир решил, что его мнения будет достаточно. Сам надумал, сам всё решил. Без неё. За неё!
— А тебе не кажется, что это не совсем правильно? Это касается нас двоих, а ты решаешь один, не посоветовавшись и не спросив. Только с чего бы вдруг, хотелось бы знать?
— С того бы, что я мужик.
— А-а-а, — ехидно протянула Ягодка, — а у мужика в доме гвозди есть? Ведь есть же, да? — уточнила, хитро улыбаясь.
Кир в ответ только утвердительно кивнул.
— Отлично, тащи их сюда. И молоток, — деловито добавила и поспешила в коридор.
Кир последовал за ней.
— Вот сюда, — пальцем указала на косяк входной двери, — надо забить гвоздь.
— Подкову на счастье решила повесить? — иронично поинтересовался.
—Что-то типа того, — ответила уклончиво, внимательно наблюдая за тем, как Лавров примеряет место для гвоздя, — да-да, здесь, Кир. Забивай, — дала очередное указание.
— А вешать-то что? — спросил, как только закончил.
Ксюша молчала.
— Давай сразу эту хрень пришпандорю.
— Ты её сначала сними.
Кир вопросительно уставился на Смородину.
— Ягодка, ты мне зубы не заговаривай, сама знаешь: не поможет это! — самодовольно хмыкнул. — Время не трать. Тебе ещё сегодня вещи собирать. Переезд никто не отменял.
— Я соглашусь только при одном условии, — выждала небольшую паузу. — Сюда,— указала взглядом на забитый Киром гвоздь, — ты будешь вешать свою корону.
Лавров опешил, а Ксюша продолжила:
— Как только забудешь повесить, я сразу уйду.
— Вряд ли, — хмыкнул Кир, — не уйдешь. Не сможешь.
— А не слишком ли ты высокого мнения о себе и своём жилище?
— Не-а, — ничуть не смутившись, ответил Лавров, — у меня даже рыбкам нравится, — довольно заметил он.
— С чего ты взял?
— Ну не уходят же.
Она стукнула его ладошкой по плечу:
— Ну ты царская особа!
— А то! Теперь и ты будешь голубых кровей.
— Как скажете, ваше величество.
Ксюша ещё неделю держала его в подвешенном состоянии, то и дело возвращалась в Варину квартиру, вспоминая об оставленных там вещах: то одно забудет, то другое.
***
— Нет, Кир, — попыталась вывернуться из его рук, — мы так не будем.
— Будем, — возразил Лавров, — именно так будем, — прижал её своим телом, — я детей хочу.
— Рано ещё.
— Самое время, — продолжал настаивать, — подари мне наследника или наследницу, — улыбнулся.
— Нет, Кирилл. Не сейчас.
Ягодка повысила голос, а он словно не слышал её, продолжал целовать, не выпуская из цепкой хватки.
— Сейчас не надо. Через девять месяцев подаришь, — продолжал настаивать, не разделяя её настроя. — Если ты про свадьбу, то назови любую дату, и всё будет.
— Я не про свадьбу. И замуж я не хочу!
— Не понял? — возмутился, испепеляя её взглядом.
— Чего ты не понял, я русским языком тебе сказала, что замуж не хочу.
Он, как одержимый, набросился на неё, спешно избавляя от нижнего белья.
— Кир! — буквально заорала Ягодка, изо всех сил упёрлась руками в его грудь. Бесполезно: он и на миллиметр не сдвинулся. — Подожди! Нельзя мне! Понимаешь? Рано ещё! Полгода не прошло.
Кирилл замер на мгновение, никак не реагируя, а она продолжила:
— У меня со здоровьем проблемы. Нельзя мне пока детей. Слышишь? Нельзя! Полгода нельзя, — с отчаянием прошептала Ксюша.
— Почему мне об этом неизвестно? — тихо спросил, приподнимаясь на локтях.
— Теперь известно, — буркнула в ответ. Не хотела ему говорить, но пришлось.
— Почему именно полгода?
— Потому что у меня был выкидыш.
Кир дёрнулся, как от удара. Прожигая взглядом, пытался в её глазах найти ответы на интересующие его вопросы.
— Когда?
— Полтора месяца назад, — нехотя ответила она.
— До Севкиной смерти или после?
Ксюша молчала, пытаясь подобрать нужные слова.
— После, — наконец призналась она и дрожащими руками принялась натягивать на себя белье.
— Ты должна была мне сказать, — сказал так, будто тишину рубил на части словами. Резко, отрывисто, требовательно.
— Я не могла, — голос звучал тихо, хотя хотелось выть от безысходности.
— Могла. Ты обязана была сказать, — повторил Кир буквально по слогам.
— Ты действительно считаешь, что я должна была добить тебя новостью о том, что в один день ты хоронил не только лучшего друга, но и своего ребенка? — по Ксюшиным щекам побежали слёзы, но она даже не зажмурилась.
Лучше бы она прикрыла глаза, потому что в них плескался такой ужас, такая боль, что у Кира дыхание перехватило и казалось, что сердце остановилось. Секунда, ещё одна. Отпустило. Удар… ещё один. Бьётся. Сердце бьётся, разгоняя застывшую в венах кровь.
Кирилл сел, подвинулся к изголовью кровати, перетянул Ягодку к себе на колени, обнял, прижимая к груди, и прошептал:
— Люблю. Люблю тебя, моя маленькая сильная девочка. Люблю.
Сцеловывал слёзы с её щек и никак не мог придумать способ, чтобы загладить вину перед своей Ягодкой. Потому что нет ему прощения, нет оправдания его эгоизму, его ошибкам.