- Убивать-то он, конечно, никого не убивал, - медленно находя слова, сказала Наталья Львовна, - даже и на фронте, ведь он в нестроевых, полковой каптенармус... Он боялся, как бы его свои же солдаты не убили. Дисциплины теперь никакой на фронте, и никто начальства слушать не хочет... Вот почему многие уезжают...
- А говорить, стало быть, об этом все-таки никому нельзя? - еще более испуганно спросила Пелагея.
- Если Федор Петрович так... советует не говорить, то, значит, он понимает свое положение... Поэтому говорить никому и не надо.
- А если полиция спросит?
Такого вопроса от Пелагеи не ожидала Наталья Львовна, и, подумав, она сказала:
- Полиция спрашивать тебя не будет, а сама сюда придет, если ей понадобится!
Когда она проходила через столовую обратно в спальню, то могла убедиться, что Федор спал крепко и что Пелагея напрасно шептала так таинственно.
То, что Федор, по словам Пелагеи, вынужден прятаться, как всякий дезертир, подняло ее в собственных глазах: правота была за нею, а не за ним, - ей прятаться ни от кого не было нужды. Выходило так, что не только Пелагея, но и она не должна была никому говорить, что в доме теперь ее муж. Между тем не зря Пелагея вспомнила о полиции: в домовую книгу должно быть вписано, что в доме Макухина живет с такого-то марта сам владелец дома Федор Макухин, и домовая книга с этой записью должна быть заявлена в полиции.
Какое-то превосходство свое над мужем почувствовала теперь Наталья Львовна и, хотя старалась проходить через столовую как можно тише, чтобы не разбудить Федора раньше времени, все-таки стала крепче.
А Федор спал долго: было уже двенадцать часов, когда он, наконец, заворочался на диване, загремел отодвинутым стулом и поднялся. Можно было понять, что ему мало приходилось спать в дороге, и она поняла это, когда, одетый, уже стоял он перед нею, виновато, по-довоенному улыбаясь ей, в то время как ее губы, как одеревенелые, не могли сложиться в улыбку. С минуту держалась на его лице, ставшем после долгого сна еще более одутловатым, эта виноватая улыбка и потухла. Он отвернулся к окну, и Наталья Львовна услыхала глухим голосом сказанное им:
- Пока что ни одна душа не должна знать, что я здесь, потому, понимаешь, с моей стороны так надо, а по закону выходит незаконно. Между прочим, власти царской, которой я должен был присягать, что буду служить верой, правдой, больше уже не существует, а другой власти, какая теперь, я не присягал, даже и не знаю толком, что это за власть такая, да и никто на целом фронте того не знает! По тому самому и бегут... А тут, может быть, знают и, чтоб пред новой властью отличиться, станут нас ловить, чтобы обратно на фронт доставлять, - вот! Одним словом, погодить надо с объявлением, - поняла или нет?
Тут Федор повернулся к ней и поглядел на нее в упор.
- Отчего же не понять? Поняла, конечно, - ответила она и отвернулась. И даже отошла поспешно, - пошла на кухню, давая этим понять и ему, что больше говорить о его положении ничего не надо.
И глаза ее в это время были отчужденно холодные и даже для нее самой непривычно серьезные.
Когда снова прошла из кухни через столовую Наталья Львовна, она увидела, что Федор стоял около окна и через занавеску глядел на улицу. Это прежде всего бросилось ей в глаза, что он не откидывал занавески, с вышитыми на ней журавлями, а глядел сквозь нее, чтобы его самого не разглядел кто-нибудь, проходя мимо дома.
И тут же самой себе призналась она, что не было у нее жалости к мужу, которому приходится скрываться: чужого не жалко.
А он обернулся к ней и по-прежнему деревянно и без малейшего оживления в плотном одубелом лице проговорил:
- Смотрю на всякий случай; нет ли еще кого из таких, какой тоже с фронта прибег и свободно себе ходит. - И добавил: - Приставу, конечно, если дать сотняги три, то он будет молчать, только вопрос в том, как эти три сотняги из банка взять... Конечно, и для домашности нам деньги тоже понадобятся, а как я сам за ними в банк заявлюсь, тут меня и на цугундер: каким манером в Крыму ты оказался, когда на фронте обязан быть? Это теперь нам вдвоем очень тонко обдумать надо, чтобы с деньгами быть, а не то чтобы с пустыми карманами. Хотя бумажки эти теперь уж мало что стоят, однако же и без них тоже никак нельзя.
Наталья Львовна ни одним словом не отозвалась на это и прошла в свою комнату.
С полчаса пробыла у себя она, все ожидая, что он отворит дверь и войдет, но он так и не отошел от окна.
А когда снова понадобилось ей пойти на кухню, он бросил ей вслед:
- Дал я этой дуре твоей Пелагее бумажку, чтобы молчала, ну да ведь бабий язык, он известный! Чтобы баба утерпела не сказать, хотя бы ее никто и не спрашивал, этого не жди... Ты бы ей со своей стороны тоже внушение сделала.
Наталья Львовна сочла нужным слегка кивнуть головой, но не обмолвилась ни словом. А Пелагея сказала ей шепотом:
- Вот страху на меня нагнал Федор Петрович-то ваш, ну и нагнал!.. Страху, говорю... "Ты, - говорит, - чтоб никому и ни-ни-ни! А то, говорит, пришибу, как все одно суку!"
- Это насчет чего он? - полюбопытствовала Наталья Львовна тоже почему-то шепотом.
- Да вот насчет того, что в свой собственный дом приехал! Диви бы в чужой, а то в свой... Не убил ли кого, а его полиция ищет? Аж боязно мне стало, - как хотите...
- Ну вот еще глупости выдумала, - "убил"! - успокоила ее Наталья Львовна, а сама подумала: "Может быть и в самом деле убил кого?" И тут же придумала, что сказать: - Долги у него здесь, а денег на руках пока нету, нужно в банке взять, - только и всего.
И даже добавила:
- Хорошо, что ли, если сюда к нам приходить будут, требовать?.. А деньги в банке возьмет, сам будет искать, кому должен, чтобы расплатиться.
- Так, так, - деньги, это, конечно, - протянула Пелагея, но тощей шеей повела недоверчиво.
Войдя в столовую, где так же у окна за занавесками с журавлями стоял Федор, Наталья Львовна сама обратилась к нему, не подходя, впрочем, вплотную:
- Тебе неудобно самому идти в банк, - так что же тут такого? Напиши чек на мое имя, я пойду и получу.
- "Пой-ду"! - передразнил ее Федор. - В Симферополь пешком пойдешь?
- В симферопольском банке деньги?
- А то в нашем "Взаимкредите"? Да он теперь, должно быть, уж лопнул...
- Об этом не слыхала, чтобы лопнул... А в Симферополь могу хоть сейчас поехать.
- Сей-ча-ас? Как это так сей-час? - удивленно вытянул Федор. - Не завтракав, не обедав?
- Позавтракать и в дороге можно... А если сейчас не поехать, то до сумерек и не доберешься.
- До сумерек дай бог и теперь добраться: дорога грязная, - я ведь видел.
- За один день все равно не сделаешь этого...
- Обыденкой не выйдет дело... Придется ночевать там в гостинице... Пока приедешь, - банк закроют: банки в два часа закрываются... Ехать, так завтра с утра пораньше, а нынче извозчика договорить.
- Конечно, если завтра пораньше выехать, то будет гораздо лучше, сразу согласилась она, довольная уже и тем, что может поехать.
Завтракали вместе. Лицо Федора и за завтраком оставалось деревянным.
- Князь Львов будто стоит во главе теперь, - говорил он, жуя крутое яйцо. - Пускай себе он князь, но сила, однако ж, в том, что не великий, а маленький, вот что! Родзянко - помещик екатеринославский, Керенский адвокат... Там другие еще всякие, - однако ж я им не присягал, и не смеют они от меня никакой службы требовать... Да там и не служба, - это в мирное время считается служба, а там, на фронте, сейчас ты живой, а через пять минут сапоги с тебя с убитого сымут... А также шинель твою и всю одежду мундирную обратно в цейхгауз сдадут, другим каким пригодится, - вот как на франте: не об человеке забота, а об одеже, об сапогах. А от вас, от людей, какое вы прежде название имели, - отодрали подковки, свалили вас в кучу, как все одно поленья, полковой поп вас отпел, кадилом над вами помахал и в яму вас общую свалили, - называется это "братская могила"... И в список вас занесли писаря на случай справок каких, - вот и вся ваша жизнь.