― Мессер Грегорио! Мой друг из компании Шаретти! Что вы здесь делаете и где остановились?
Стряпчий поспешил ответить, тщетно пытаясь удержать лошадь на месте. То же самое он говорил и Ансельму Адорне: в город прибыли посланцы с Востока, и он хотел пообщаться с человеком из Трапезунда. Мессер де Камулио с интересом выслушал все это, крикнул в ответ, что надеется вскоре повидать мессера Грегорио и, поклонившись, удалился с балкона. Стряпчий, в свою очередь, с улыбкой помахал ему на прощание и выругался себе под нос. Наконец, добравшись до дома, он послал мальчика за новостями, но тот не смог доложить ничего интересного. Восточные посланцы, поселившиеся в монастыре обсервантинцев, разумеется, были заняты весь день напролет. Что касается Луи де Грутхусе и семейства Борселен, то они сняли дом, почти такой же просторный, как их дворец у собора Богоматери, но до самого заката были заняты в различных церемониях, посвященных Ордену. Так что сегодня у Грегорио не было ни единого шанса отыскать лорда Саймона.
Это было особенно досадно, учитывая присутствие в городе де Камулио, ― ведь тот явно был тесно связан с генуэзцами.
С другой стороны, торжества должны были продолжаться еще целых три дня и увенчаться рыцарским турниром. Конечно, Грегорио предпочел бы не устраивать публичного скандала и не позорить прилюдно зятя ван Борселенов, ― но если понадобится, он готов был пойти и на это. Разложив тюфяк и одеяло и отпустив слуг, Грегорио улегся спать, справедливо полагая, что ночью, когда вернутся соседи по комнате, выспаться ему уже едва ли удастся. Засыпая, он с улыбкой вспомнил слова Марго. Она говорила, что как всякий типичный законник, он с удовольствием пожертвует вечерними развлечениями ради того, чтобы иметь трезвую голову поутру. Ну что ж, любовь моя, так оно и есть…
На следующий день Грегорио лично отправился в францисканский монастырь, но Алигьери там не застал. Стряпчий ушел, однако задержался на обратном пути, чтобы взглянуть на процессию, возвращавшуюся из собора. Рыцари попарно ехали меж колонн лучников и арбалетчиков в герцогских ливреях. Возглавляли шествие семьдесят трубачей и длинная колонна оруженосцев, герольдов и пышно разодетых придворных. Затем шествовали епископы, аббаты и прочий клир и, наконец, трое основателей ордена в алых мантиях, отороченных мехом. Среди них был и казначей Пьер Бладелен, заправлявший всеми делами герцога в Брюгге, ― только на прошлой неделе Грегорио продал ему отрез бархата. Алый цвет был ему совсем не к лицу.
Рыцари ордена, окруженные почетными пажами, ― всего числом не более тридцати ― являли собой зрелище, приятное взору красильщика, торговца тканями и банкира. Туники, длиной до середины икры, были оторочены серым мехом. Алые плащи также подбиты мехом и обшиты золотом, были украшены герцогским гербом с самоцветами. Под полами алых шляп можно было узнать лица людей, составлявших весь цвет рыцарства. Законный наследник герцога, Шарль де Шароле, был сегодня в их числе, а также Франк и Генри ван Борселен. Именно в честь последнего Саймон Килмиррен, гордый своей принадлежностью к этому достойному семейству, и назвал своего сына.
В самом конце процессии, в одиночестве, ехал герцог Бургундский, тощий, длиннолицый, в сверкающем одеянии. Члены его совета трусили чуть позади, но Грегорио уже устал разглядывать это шествие и вернулся к себе. Через некоторое время он опять попытался встретиться с Алигьери, а также послал мальчика к особняку Грутхусе, но по-прежнему безрезультатно. И Саймон, и трапезундский посланец нынче прислуживали герцогу и не собирались возвращаться до поздней ночи.
Следующий день ознаменовался обещанным визитом Проспера де Камулио, который заглянул к стряпчему после мессы. Это было особое богослужение в память покойных рыцарей Ордена, и потому на миланце был сегодня черный дублет, черная накидка и черная же шляпа с пером. Одевался он, пожалуй, чрезмерно изысканно для человека своего ранга. В длинных темных волосах не было пока заметно седины, а энергичные манеры выдавали в нем человека в самом расцвете сил, взвалившего на себя непростую задачу, обо всех масштабах которой он только начинает догадываться… словно чересчур ретивый пес, стремящийся выслужиться перед хозяином…