― Я сказал ей, очень любезно и без оскорблений, этой соплячке, которая была моей ученицей, еще когда не умела написать собственное имя ― я сказал ей, что пора заканчивать с глупостями и возвращаться к семье. Я сказал, что подожду, пока она собирает вещи. Она отказалась. Я пообещал, что Дориа не посмеет тронуть ее и пальцем, когда она будет под нашей защитой. Она ответила, что не нуждается в нашей защите, ведь мы даже собственный корабль не уберегли от пожара. Тогда я сказал, что она пойдет со мной немедленно, либо иначе, ради ее собственного блага, я заберу ее с собой насильно и… и…
― Она облила тебя дельфиньим маслом?
― Приказала своим слугам. Они это сделали и смеялись. А она потрясла дерево, потрясла дерево, чтобы лепестки… и смеялась… Вы тоже смеетесь? ― воскликнул Юлиус.
― Нет, ― заверил Тоби, у которого слезы текли по щекам.
― Надеюсь, что так. ― Стряпчий взглянул на свою мокрую одежду и медленно зашлепал к краю пруда, где поджидал его Тоби. Вонь по-прежнему стояла невыносимая. Тогда Юлиус перевел взгляд на Николаса, который, в отличие от побагровевшего лекаря, был бледен, как мел.
― Нет, ― сказал тот.
― И что? ― взревел Юлиус. ― Что мы будем делать, а?
― Ничего, глупец, ― отрезал Тоби. ― А ты чего ждал? Все, чего ты добился ― это доставил удовольствие Пагано Дориа. Он будет просто в восторге. Может даже составить жалобу на незаконное проникновение в дом и попытку похищения… На превосходной латыни, кстати.
― Я пошлю Асторре, ― заявил Юлиус. ― Пошлю Асторре с пятьюдесятью солдатами, чтобы схватили ее.
― Нет, ты этого не сделаешь, ― покачал головой лекарь. ― Вобьешь ты себе когда-нибудь в голову, что они женаты? Мы пошлем Годскалка с ответным письмом, тоже на латыни, и все. Зачем ты устроил это безобразие? Мы ведь и так знаем обо всем, что творится в Леонкастелло. Мы знаем, что девочка в полном порядке. Боже, ведь нам таких трудов стоило пристроить Параскеваса с семьей у генуэзцев.
― Это не повредит, ― заметил Николас голосом, сдавленным то ли от испуга, то ли от смеха.
Тоби покосился на него.
― Не повредит? Ах, да, конечно. Едва ли они заподозрят Параскеваса, если Юлиус будет устраивать у них под окнами такие сцены. Юлиус, я знаю, что тебе сейчас тяжело, но этот запах совершенно невыносим. Как насчет того, чтобы окунуться в море?
Стряпчий яростно уставился на него.
― Юдифь и Олоферн! ― взревел Тоби, и внезапно полностью утратив власть над собой, расхохотался квохчущим смехом. Николас закрыл лицо руками. Юлиус не сводил с него взгляда.
― Это твоя падчерица, ― заявил он наконец. ― Смейся, конечно, если тебе так хочется. И не забудь написать обо всем в следующем письме своей супруге. Кстати говоря, Параскевас сообщил мне последние новости. Перевалы очистились от снега, и караваны верблюдов уже в пути. Ведь ты этого ждал, не так ли? Теперь можешь отправляться и хохотать вволю по ту сторону гор.
Он двинулся прочь, исходя праведным гневом и устилая свой путь цветочными лепестками. Тоби продолжал хохотать во весь голос, но молчаливое присутствие Николаса, который и не думал разделять его веселье, казалось досадным. Без единого слова лекарь вернулся в дом и отыскал кувшин с вином.
Когда он вновь вышел в сад, Николас как раз вылавливал из пруда промасленную одежду стряпчего. Бросив вещи на траву, он взял кружку у Тоби из рук.
― Тебе пора уезжать, ― сказал ему лекарь.
― Да, знаю, ― подтвердил фламандец.
Он уехал в начале мая, вместе с группой наемников и слугами. Перед этим он много времени проводил с Асторре и Легрантом, определяя свой путь на будущее. Как только о скором отъезде стало известно, Николасу отчасти вернули его свободу: теперь он был вправе покупать все необходимое для путешествия и самому нанимать проводников. Он хотел также посетить дворец, но ему запретили отправляться туда без сопровождения; зато выделили столько людей и лошадей, сколько он просил… И одежду тоже. На побережье уже воцарилась весна, однако высокогорное плато поднималось на добрых шесть тысяч футов над уровнем моря, а горы вздымались еще выше. В двухстах милях от Трапезунда, на высокогорье, находился Эрзерум, Arz ar Rum, Страна Римлян. Там делали передышку караваны, идущие из Табриза; оттуда они расходились в разные стороны. Именно в Эрзеруме, или еще раньше Николас надеялся встретить их.