Миновав небольшое селение, где в домах уже закрылись все ставни, и воцарилась тишина, отряд выехал на мост, переброшенный через реку. Собака облаяла их, но тут же замолкла. Впереди, в восьми сотнях футов выше по скалистой дороге, возвышался монастырь Сумелы. Один из наемников Асторре отправился наверх, чтобы предупредить монахов, а остальные, запалив факелы, начали подъем.
После такого путешествия этот последний этап оказался не под силу служанкам Катерины. Их лошадок повели в поводу, а солдаты по двое понесли женщин на руках. Одна лишь демуазель не обращала на это ни малейшего внимания. Тоби видел, как заострились ее скулы, и круги залегли под глазами, ― но она упрямо двигалась вперед, даже не замечая слез, катившихся по щекам.
Конечно, ей нужно было поплакать… но только не так. Годскалк бросил на Тоби предупреждающий взгляд, но лекарь лишь отмахнулся. Уверенно подъехав к Катерине, он приобнял ее за плечи.
― Моя лошадь свежее. Давай, я повезу тебя.
Она толкнула его с такой силой, что едва не сшибла на землю, и воскликнула с высокомерием принцессы, на честь которой покусился какой-нибудь простолюдин:
― Уберите от меня руки! ― А затем подхлестнула лошадь и, обернувшись, бросила через плечо: ― У меня есть свой лекарь.
Вскоре после этого путники завидели мерцающие огни монастыря. Оттуда тянулась длинная вереница служек с факелами. Монахи были сейчас на молитве, но управляющий странноприимным домом приветствовал гостей у входа и провел их во двор, где послушники тут же занялись лошадьми. Здесь пахло стылыми камнями, ладаном и чем-то еще, необычным и незнакомым. Откуда-то доносилось звучное пение, и Тоби сперва решил, что слышится оно прямо из недр горы. Затем он обнаружил слева огонек святилища и нарисованных на стенах ангелов с огромными миндалевидными глазами, расписанными охрой, а также синей и алой краской. Голоса возвысились, исполняя псалом, а Годскалк обернулся к лекарю.
― Церковь, ― сказал он. ― Кафоликон… Я не слышу скорби в их пении.
― Радостный свет… Да, ты прав, похоже, у них нет повода для горя, ― согласился Годскалк.
И наконец их проводили в гостевые кельи, к ложу Пагано Дориа.
Как и полагалось, Катерина вошла туда одна. Тоби ничего не слышал через тяжелую дверь и молча стоял рядом с Годскалком. Асторре, к вящему его негодованию, они не взяли с собой. Он единственный остался бодрым и свежим после путешествия и сейчас наверняка наслаждался заслуженным отдыхом. Впрочем, Тоби готов был и постоять…
Десять минут спустя Катерина так и не вышла из комнаты, и сопровождавший гостей монах, вежливо постучав, распахнул дверь. Дориа сидел на диване с высокой деревянной спинкой, в окружении горы подушек, а перед ним на низеньком табурете примостилась жена. Перевязанной рукой он обнимал ее за плечи. Монах впустил гостей внутрь, вежливо напомнив:
― Мессер Дориа еще не вполне окреп…
― Вы очень любезны… Мы помним об этом. Мессер Тобиас и сам ― лекарь, ― сказал Годскалк, и дверь затворилась у них за спиной.
Пол кельи был выложен коричнево-красным мрамором с бледными прожилками, на белоснежной стене висело тяжелое, украшенное самоцветами распятие и икона в золотом окладе, блестевшем в свете множества свечей. В комнате имелся также стул, молитвенная скамеечка и стол с кувшином и медным тазом. Чуть в стороне стояла крытая жаровня, согревавшая воздух. Это явно была не обычная комната странноприимного дома, а покои, рассчитанные на членов императорской свиты. При появлении гостей Катерина встала с табурета и, отойдя в сторону, примостилась на сундуке у стены. Лицо ее по-прежнему казалось усталым, но теперь на нем проявился румянец. Дориа, завидев священника, медленно поднялся с места со словами:
― Мне очень жаль. Я скорблю по обоим и сочувствую вам.
Он заметно побледнел: похоже, любое движение причиняло генуэзцу боль. Монахи дали ему свободную, ниспадавшую до самого пола одежду, скрывавшую большинство ранений, однако перевязанная рука и скованность жестов говорили сами за себя. Дориа был тщательно выбрит, как всегда опрятен, и взирал на гостей с печалью во взоре.