― Мой бедный, бедный Никколо! Если она где-то здесь, то я ее отыщу. Если же нет, вообрази, что я смогу сообщить твоей жене. Разумеется, ты сам отведал прелестей этой малышки, как я тебе и предлагал. Возможно, сделал это, потому что так сильно тосковал по ее матери… Возможно, у нее самой врожденный вкус к подмастерьям… Возможно, она даже надеялась, что ты сможешь дать ей больше денег, чем я… Отменная история для Брюгге и лорда Саймона!
Поскольку все это были лишь пустые угрозы, Николас пропустил их мимо ушей. Дориа знал о Мариане, но не о жене Саймона Кателине. Жаль, что Тоби и Годскалку было о ней прекрасно известно.
― На самом деле, ― заметил Николас. ― Я надеюсь, что Катерина сама сможет вскоре обо всем рассказать. Если вы и впрямь были женаты по закону, то ты имеешь полное право явиться к ней в Брюгге. Но без доказательств лучше туда даже не суйся. А пока ты ее больше не увидишь.
― Ты понятия не имеешь, с кем имеешь дело, ― воскликнул Дориа. ― Встретимся во фламандском суде. А, возможно, и раньше…
Он развернулся и уже стоял у калитки, когда Николас бросил ему в спину:
― Ее нет со мной, и она под надежной защитой.
Дориа оглянулся с презрительной насмешкой, но при этом слегка озадаченный. Фламандец, дождавшись, чтобы ворота затворились вновь, вернулся к своим друзьям. Асторре уставился на него, побагровевший от ярости:
― Он и впрямь так говорил? Ублюдок! О собственной жене!
Николас пожал плечами.
― Она теперь в безопасности. Забудь об этом. И давайте перейдем к делу. Так сколько может быть человек на борту?..
Чуть позже Тоби вновь попытался заговорить о Катерине, но разговор как-то сам собой ушел в сторону, и он не стал возражать. Похоже, все они извлекли для себя кое-какие уроки, или же Николас научился более ловко уходить от ответа. Хотя, конечно, ему повезло, что сейчас все были слишком заняты войной…
На четвертый день флот турецкого адмирала Касим-паши иззубренной линией появился на западном горизонте. Было первое июля; солнце то палило немилосердно, то пряталось за густыми облаками, теплым дождем орошавшими рощи, сады, леса и виноградники. Вода текла с плоских крыш домов и дурными ручьями стекала по крутым улочкам; реки, что текли по дну ущелий, вздулись, и рев их слышался в самом городе. Затем выходило солнце, и Трапезунд утопал в удушливом пару, насыщенном ароматами цветов и плодов. Флот вошел в залив, гордо раздувая паруса и полоща по ветру золотые вымпелы. Горожане собирались в Цитадели, ― с самого рассвета все колокола вызванивали тревогу, начиная от бронзового гиганта на колокольне Хризокефалоса и заканчивая небольшими колоколами церкви святой Анны к западу от Мейдана, святого Василия на побережье, святого Андрея и святой Софии на западе. В торговом квартале им вторили колокола католических часовен и церкви святого Филиппа на холме Митры. А громче всех звучало предупреждение из церкви-крепости святого Евгения на южной гряде. Послание было простым: «Покидайте дома и собирайтесь здесь».
Люди собрались нескоро, ибо все это казалось им в новинку. Для защиты торговли и гаваней на побережье Черного моря издавна пользовались защитой генуэзских укреплений и хорошо защищенных монастырей. Все они давали надежное убежище от морских штормов и набегов пиратов.
Однако сейчас враг был совсем иным. Лишь Цитадель, зажатая между двух ущелий, оставалась по-настоящему неприступной. Плоские берега с их пристанями, складами, рыбачьими деревушками, крутыми улочками, богатыми виллами и садами, банями и рынками, не были защищены ничем, кроме надежных, как крепости, храмов торговой колонии. Эти крепкие сооружения из камня и кирпича могли выдержать почти любой налет неприятеля, ― однако, порой и этого оказывалось недостаточно. Не однажды захватам подвергалась церковь святого Евгения, всего три года назад неприятель лагерем стоял на холме Митры, и все пригороды за восточным ущельем подверглись разграблению. Поэтому во время войны люди предпочли не доверять ни этим крепостям, ни даже цитадели.
Те, что побогаче, на кораблях бежали в Грузию, те, что победнее, подхватив детишек и весь свой нехитрый скарб, укрывались в южных горах.
Однако так случалось в прошлом, но не сейчас, когда оттоманские войска сражались с Белой Ордой. Теперь сделалось насущной необходимостью удержать в городе всех боеспособных мужчин для помощи гарнизону. А мужчины сражались лучше, когда рядом были их жены и дети, ― словно пастыри на глазах у паствы, они были вынуждены помнить о чести. Вот почему со всех кораблей была снята оснастка, а население ― строжайше предупреждено. Вот почему склады в городе были заполнены продовольствием в ожидании наплыва народа. Вот почему монахи вошли в город с распятиями в руках, везя все монастырские сокровища на мулах, а торговцы опустошили склады, закопав то, что не могли увезти с собой, и, прихватив чад и домочадцев, также пересекли ущелье, дабы попытаться отыскать себе место в осажденном городе.