Через полчаса в конторе началось решительное движение: стучали счеты, хрипел арифмометр, хлопали двери… Баржа и имя Боцмана склонялись во всех падежах. Кто-то говорил, что давно надо было его уволить. Другие, наоборот, защищали. Нас с Осьмушкиным как будто даже забыли за скандальной фигурой Боцмана. Однако ненадолго. Уже на другой день Осьмушкин был командирован в другие сплавные конторы и участки, чтобы проверить, сличить почасовую работу сплавных бригад и катеров, находившихся у них летом в эксплуатации. Не забыли и меня — послали проверять топливо на остальных баржах, которые должны были зимовать вдали от затона.
Так что выезжали из родного поселка мы с Осьмушкиным опять вместе и даже рады были этому: разбирательство и шумиха вокруг Боцмана должны были отбушевать без нас.
Воодушевленный Осьмушкин, кропотливо перебирая бумаги в разных конторах, нашел немало расхождений в нарядах, табелях и рейсовых приказах по катерам. Когда он вернулся в нашу контору, тревожная волна, которая зародилась в каюте Боцмана, поднялась с новой силой.
Бумажный шорох пошел вплоть до треста. Ясное дело, приказ о премии был пересмотрен; были выявлены даже поддельные требования. Появились новые приказы — с выговорами, взысканиями…
Не стану описывать всего, скажу только, что Альбина Егоровна похудела и перестала здороваться с Осьмушкиным.
Помирились они уже весной, а точнее — 8 Марта нового года. К этому времени Осьмушкин был уже назначен старшим экономистом нашей конторы.
А Боцман? А что Боцман… Сначала ему предложили оставить производство, потом — перейти работать на берег — заведовать складом горюче-смазочных материалов… Однако он от всего отказался, до сих пор плавает на своей барже вместе со своей собакой.
Новой весной я заходил к нему, посидели мы в каюте, поговорили.
— Что на берег-то не пошел? — спросил я его. — Спокойнее было бы, и для здоровья лучше. А здесь солярка, бензин… Голова от всего этого болит, на зубы, говорят, влияет…
— А у меня их нет, — усмехнулся он.
— Ну?.. я думал, у тебя свои такие хорошие.
— Немец выбил… Прикладом.
— И ушел?
— Кто?
— Немец-то?
— Ну да-а!.. Я его кинжалом прирезал, тяжелый был… Врукопашную дрались. Они нас боялись, черных — моряков, значит…
Он звал меня тогда остаться у него до ночи, а потом поехать рыбачить.
— На удочку, что ли? — спросил я его.
— Ну да-а!.. Мальчишка я, баловаться-то?
— А рыбинспектора не боишься? — спросил я его. — Сеть вон у тебя валяется на пожарном ящике…
— А чего мне бояться-то, у меня ведь взрывчатки нет. А на уху-то себе всегда поймаю: я на воде живу. Был он у меня, рыбинспектор, придираться начал за эту сеть. А я ему сказал: «Надо, так бери — она не моя, все равно вся в дырах». У меня и в трюме еще этих сетей полно валяется, лежат без пользы.
— Зачем держишь тогда?
— А куда их девать-то? Я каждой весной, как в рейс ухожу, крючков понаделаю да за борт на тросике брошу. Бывает, не одну штуку загребешь этих сетей, пода плывешь: Всю реку ведь перегораживают!.. А рыба по воздуху летать еще не умеет. Как она пойдет? Ей на нерест надо весной-то… А он ко мне ходит, проверяет, Я рыбе не враг. А они вон как ставят нынче — на судовом ходу даже. Утопят поглубже, и ладно…
И опять я смотрел на него с удивлением и радостью. Нет, не дождался я тогда вечера, не узнал, как он ловит рыбу. Потом раза два встречались мы с ним еще: то у караванки, то на дороге к мастерским. Он при этих встречах снова звал меня к себе и рыбачить опять приглашал. Но я никак не удосуживался в суете, в вечных хлопотах навигационной жизни. Откладывал все, тянул, пока не подкатила новая зима.
Так и осталась его рыбалка для меня тайной. А может, и не было никакой тайны, а просто хотелось ему опять поделиться какой-то болью, поговорить по душам…
Но мы редко вспоминаем о хороших людях, особенно если все у нас ладно, если не подкатила своя беда.
Строповна, Европовна…
Вечереет. Умаялась река. Увели плоты с рейда, стихает рабочий шум на запани. Разбегаются оттуда последние катера. Как большие водяные жуки, они плавно скользят по маслянистой глади реки к берегу. Подбегают, тычутся носами в смоленое брюхо брандвахты и затихают возле нее, будто дети возле своей матери. Капитаны и матросы, уморившись за долгий сплавной день, глушат здесь двигатели и сразу отдаются короткому сну, вверивши и себя и катер под надзор недремлющего берегового матроса.