Тришка-рви
Так и вижу — бежит он по затону, легкий, полурасстегнутый, небритый и, кажется, слегка хмельной. Разбитная прыть то и дело сшибает его с дощатого настила, брошенного на сыпучий песок. А он и по песку бежит так же прытко. Взмок, тяжело дышит, на самом куполе загорелой лысины ветреет паутинка из нескольких бесцветных волосков. Но глаза глядят весело, шустро.
— Трифон Северьяныч! Погоди!.. — махнешь ему от моторного цеха.
— Аю-ю!.. Что, милой? — живо откликается он. — Сейчас подбегу!.. — И подбежит, не поленится, позови его хоть ребенок. А он, Трифон, старик. Все у него старое: на кистях загорелых рук выпирают суставы, коричневая шея изрезана морщинами, лицо в складках, плечи обвисли, кустистые брови поседели, а глаза — молодые! Подлетит он, еще издали протягивая навстречу руку, глянет на тебя своими светлыми, голубыми глазами — и будто обдаст всего мягким голубым светом. Постоит с тобой минуты две-три, все время улыбаясь и как бы растворяя этим всю твою боль-печаль, а под конец порывисто обнимет да прижмет к себе, как ребенка: «Полно, милой! Пойдем-ко со мной…» И пойдешь, куда бы он ни позвал, забыв все свои дела и заботы… И только потом, не сразу, будто очнешься от его странного гипноза.
Светло и чисто глядит он на мир. Живет как-то до зависти откровенно, с той неподдельной легкостью и простотой, какие даются как бы в награду людям только очень чистой души.
Вспоминаю весну. Долгие апрельские дни начала навигации были и нашей радостью и новыми заботами. Отремонтированный за зиму флот наконец разбегался из затона, и забота о нем как бы сваливалась с наших плеч. Но в то же время, затерявшись по всей реке (а точнее — по многим рекам), суда дробили нашу общую заботу о них на множество мелких, далеких, а иногда и труднодоступных дел. Обычно к этому времени флот в затоне уже отремонтирован, ждет только несамоходный — баржи, брандвахты, понтоны… Оставшись на свободе, шкипера неспешно довершают свой ремонт, готовятся тоже к выходу.
В один из таких дней иду я берегом — а навстречу мне Тришка. Против обыкновения пасмурный, вялый. Время было часов около десяти… В затасканной шубе, без шапки Трифон правился куда-то за ворота. Несмотря на вялость, выглядел Трифон все же здоровым, уже хорошо загорел на апрельском солнце. Поравнялись, спросил я его, куда он путь держит.
— Да куда, куда… У тебя погреться-то нет?
Не сразу, но я понял его, напомнил:
— Время-то вроде рабочее?
— Да ведь как, Ваня… Вчера… Ой, дак чудак!.. Василий Павлыч был. От так клюкнули! Вот это человек!.. Пить-то молодец, как воду цедит!.. А может, возьмешь тушканчика, а?
Такой откровенностью я был сбит с толку; обычно плавсостав побаивается нас, механиков, и особенно в навигацию: за один раз можешь потерять судно — окажешься списанным на берег. А тут — весной, в самом начале… И ни тени сомнения! «Сам на рожон лезет!» — подумал я. Было у меня срочное дело на плавкране, но я остановился.
Надо сказать, что Трифона я как следует еще не знал, и вот случай — самый неожиданный.
— Ты что, в отпуске? — приглядываясь к нему, спросил я выжидательно.
— Не-ет… На работе. А может, возьмешь маленькую, хоть себе-то?
— А ты?.. — «Дам ему волю в словах и чувствах», — решил я.
— Да у меня есть остаточек, да одному-то скушно, — погладил он твердой рукой свою беззащитную лысину и вдруг улыбнулся совсем по-детски и так светло, что мне даже стыдно сделалось за свою попытку «заманить его в сети и накрыть». Он так мило и доверчиво продолжал глядеть на меня, что я как-то разом потерялся, забыл о своем служебном положении и даже стал думать, что шкипер этот ничего предосудительного не замышляет. Уж слишком открыто шел он к своей цели, свято как-то! — Вали беги — лещика достану.
— У тебя на барже-то что? Много еще всякой работы?
— Ой, что ты, Ваня!.. Вот трап сделают, да покрашу еще кое-где — и все, поплыву — не удержишь! Погода-то глянь-ко: нёбушко голубо-о, тё-опло так… — опять он из взрослого превратился в ребенка.
Убежал я от него, замотал меня день делами, закружил. Но весь день нет-нет да и вспомню, как он глядит вверх веселыми голубыми глазами, тянет с непорочной любовью «нёбушко голубо-о…». Вспомню — и будто солнечный зайчик коснется меня. Наваждение какое-то.
С тех пор совсем неосознанно, но искал я в суете рабочих будней хотя бы мимолетной встречи с ним. Тянуло почему-то, как безотчетно тянет в лесу хоть не надолго, хоть оглядеться только, но выйти из сумеречной чащи на светлую полянку.
Весь затон от мала до велика зовет его Тришка-рви. И он охотно откликается. Тут нет насмешки или пренебрежения, а наоборот — какая-то особая любовь, которую и стараются прикрыть этим отчаянным прозвищем.