Увидев нас, Тришка вымученно улыбнулся и с готовностью протянул руку милиционеру.
— О, Паня, заходи, погрейся давай, — голос у него был слабый, тихий.
— Ты, ладно!.. — твердо обрезал его Паня. — Давай о деле. Кому паклю продал?
— Сергею Стеблеву.
— Так, — достав блокнот, стал записывать Паня. — Сколько?
— А сколь просил, столь и дал. Один тючок.
— Тючок… Вот будет тебе тючок! Остальное где? Какое ты имел право?
— Так она моя.
— Кто?
— А пакля-то.
— Лысый, а без ума! Ты ж украл ее! Она кому предназначалась? — И он начал распекать Тришку…
Эх, Паня, Паня… Если б не знали в затоне, каков ты есть «гусь»!
В затонском поселке милиционер Паня был человеком пришлым, но женился тут и привык. Держался, как и положено, независимо, за порядком догляд вел строгий, но имел одну слабость — любил рыбу. Каждой весной рыбу затонские люди, понятно, ловили. Особо не злоупотребляли, но кое-кто ночкой и хорошо урывал. Паня в это дело открыто не вмешивался (рыбинспектор для этого есть), но тайно «работу» вел. С озера, где обычно ловили рыбу, лежала к поселку одна дорога — лесом. Вот ее-то и взял себе под прицел Паня. Поужинав, он забирал с собой сигареты, в порожний мешок клал свернутую газету, а то и две, пистолет не забывал и выходил в дозор.
Зачем ему было идти на озеро, это слишком далеко. Едва углубившись в лес, он вставал за широкий ствол сосны и, вслушиваясь в блаженную весеннюю ночь, ждал. Когда на дороге раздавались осторожно-приглушенные шаги, Паня делал из-за сосны шаг и окрик:
— Стой! Участковый Медоткин! Корзину поставь!
Тут же, на дороге, Паня расстилал газеты и командовал дальше:
— Высыпай!
«Так-так… — совестил он пойманного, посвечивал на рыбу карманным фонариком, а сам уж расправлял порожний мешок. Тыча пальцем в лещей и язей, которые покрупнее, приговаривал: Эту клади, эту клади… и э-эту суй… Вот та-ак. А теперь с газеты забирай! И чтоб духу твоего здесь не было! Марш!»
Спрятав рыбу за сосной, Паня отдыхал, ждал еще. Короче говоря, хоть и без снастей, а «ловил» он не хуже других. Об этом знали все, но вслух не говорили. Продолжалось так до прошлой весны.
В ночь перед пасхой шел Паня из соседнего поселка. Был он у родственников своей жены (он вообще любил ходить в гости), выпил там маленько, ночевать не остался, а пошел домой к жене — идти-то рядом, а в лесу уже сухо, да и не так темно. И вот, как зайти на мосток, через весеннюю речушку, повстречались ему две старушонки, сгорбленные, в платочках. Передняя ощупывала дорогу батожком, а задняя, сильно горбясь, держала руки на пояснице. Пане было весело от выпитого, и он, стараясь навести страх на старушонок, пошутил грубовато:
— Куда это вы пошли за полночь? В церковь, что ли, богомолки чертовы!
Старушки ничего не ответили, но едва разминулись, как одна из них, откинув посох, вмиг нахлобучила на Панину голову (забрав и плечи) широкий мешок, а вторая крепко саданула его стягом. Стяг был прочный, тяжелый — это Паня почувствовал сразу, а разглядел его как следует уже утром, после дождичка, когда очухался. «Вот так помолились, мать т-твою…» — сказал Паня, разглядывая слегка свилеватый березовый стяг. Встать бы да идти, если пойдется, но уж очень знаком был стяг. Так ничего и не вспомнив, бросил Паня мешок в реку, а стяг предусмотрительно принес домой, надеясь на дальнейшее просветление памяти. Меняя примочки на голове, он все пытался докопаться, где же этот стяг видел. Пытался вспомнить и «старушек», особенно то, в рукавицах они были или нет. Была у Пани тайная мысль: доставить стяг криминалистам. Но как? В автобусе ехать со стягом неудобно. Тогда он решил отпилить верхнюю часть его… Но сначала все же надо было узнать, где он его видел, когда…