Не один раз видели и поэтому многие знают, что возвращается Феня чаще всего пустой. Но если спросить его, он ответит в запале:
— Солвалось, солвалось!.. Килогламм на пять тянул, ей-бо! Такой заслон попался, аз нос у лодки под воду усол, плислось зилку пелелезать!..
Но, бывает, и Фене повезет, поймает он корзину лещей и все утро не знает покоя — ходит по палубе, мается, переставляет корзину с места на место… И все поглядывает из-под руки вдаль.
— Давай рыбу чисти! — кричит ему жена. — Варить буду.
— Подозди, некогда, — говорит он с достоинством.
И вот, как только покажется вдали теплоход, Феня забирает корзину, нож и уходит на берег. Он важно устраивается на бревнах, поближе к сходням пассажирского дебаркадера. Для начала покурит, искоса поглядывая на ожидающих теплоход, потом сдвинет на затылок форменную фуражку и лихо выхватит из корзины самого крупного леща. Чешуя летит ему в лицо, серебром пятнает черное сукно кителя без единой пуговицы, сверкающей рябью покрывает бревно… Лещ в предсмертной судороге бьет хвостом, вырывается, скользит по песку вниз, а Феня сломя голову кидается с крутояра следом. Догнав беглеца у самой воды, дрожащими руками смывает с его боков мелкий песок и под всеобщие ахи и охи важно несет его наверх, сочувственно качая головой.
— Ну и полосенок! Цуть с ног не сбил. Кулва… пелед смелтью воды захотел! Хоть лузье покупай да плистлеливай!
Водрузив леща на прежнее место, Феня суровеет лицом, целиком уходит в себя и больше уж не подымает от бревна глаз. Очищенных лещей он складывает на лугу небрежным штабелем, а самого крупного держит поодаль, отдельно. И чистит, чистит… Ах как ловко ладится у него тут дело! Как артист взмахивает он сверкающим на солнце ножом! Китель, заляпанный чешуей, лежит уж на бревнах, а сам Феня в новой тельняшке и сдвинутой на затылок фуражке с кокардой полон важности и внутреннего сосредоточения. Вокруг народ, а он будто не видит никого. Пассажиры, истомившиеся в плавании, валом валят на берег, где знойно и успокаивающе пахнет землей, цветами — пахнет родиной. И вдруг — рыбой! Глаза у гостей расширяются, окружает народ Феню.
— Продай! Уступи парочку… — молят все, протягивают ему трешницы, пятерки, наливают прямо на лугу водки в стакан, подходят так и этак: где, как и на что ловил… Но Феня будто окаменел, ничего не видит и не слышит. Не поднимая головы, он с хрустом вспарывает мягкие розоватые животы лещей и далеко вышвыривает внутренности. Просители с опаской переступают лакированными ботинками, выжидательно переминаются на траве поодаль.
Наконец, накупавшись в славе, Феня снисходит, поднимает голову и, глядя мимо просителей куда-то на поворот реки, говорит с сожалением и грустью:
— Плодал бы, самому надо. Вот исо палу боцек засолю, тогда плиходи… Плодавать буду. Плиходи, плиходи — не заль! — добреет он на глазах.
И в душах сникших просителей опять вспыхивает огонек надежды. Опять зашевелились все, зашеберстели в сумках газетами, достают копченую колбасу, пиво (последний шанс!), выставляют все это перед ним напоказ.
Но Феня, пренебрежительно окинув припасы взглядом, молча складывает потощавших лещей снова в корзину и, крепко встряхнув китель, так что чешуя летит прямо на выставленные бутылки, подытоживает:
— Сказал плиходи, знацит плиходи — будешь с лыбой! Тоцно говолю, — и, поправив фуражку, усталой походкой идет на свою брандвахту.
Зимой Феня — береговой матрос. Топит печь, метет и моет пол в караванке. И рассказывает, рассказывает… Слушатели у него не переводятся весь день: одни уходят, другие приходят. Он рассказывает о том, каких себе стульев понаделал, какой шифоньер и стол выстрогал. Все знают, что он столярничает, и что плохо, знают, смеются над ним:
— Шифонье-ер… Такой, что ли, как Мишке Бегуну продал, — подначивает шкипер Балда. — Сказывал он, поросенка в твой шифоньер посадил, так и тот зад занозил…
В караванке смеются, а Феня не унимается…
— А вот лаз в Тулции было… балза с сигалетами и водкой нылнула…
Чего было в Турции с той баржой, никто не слушает, капитаны и механики, накурившись, уходят ремонтировать катера, а Феня идет на лед продалбливать пешней лунку, из которой всю зиму берут воду. Лунка, в целях безопасности и чтобы снегом не занесло, огорожена с четырех сторон досками. Загородь эта напоминает большой ящик без днища.
Однажды в середине зимы, в самые лютые морозы, Феня отпросился у начальства на два дня к Ваське-крановщику на свадьбу. Морозы в эти дни ударили еще сильнее, и капитаны, почти весь день курившие в караванке, одни, без Фени, вспоминали его: как он вернется и будет рассказывать о свадьбе, о себе, о том, сколько выпил…