И Феня не пропустил момента. Когда на носу осторожно громыхнуло железо палубы и кто-то стал приближаться к дверям магазина, Феня распахнул дверь и громко скомандовал:
— Стой! Стлелять буду!
Он думал, что грабители кинутся врассыпную, но они, матерясь, бросились ему навстречу, и Феня с испуга пальнул из обоих стволов. Дробь, скребнув железо палубы, коротко застучала на носу о фальшборт. Кто-то вскрикнул, освещенный выстрелом, взмахнул руками, а Феня со всех ног кинулся по запасному трапу на берег.
Натыкаясь на сучья, он долго бежал лесом, выскочил на какую-то поляну со стогом, забежал за него и, выглядывая из-под низа, стал прислушиваться. Он видел черноту темнеющего леса невдалеке, но не слышал никаких звуков.
И все же, дрожа всем телом, он начал быстро выдергивать из стога сено. Когда нора стала большой, он залез в нее, закрылся сеном, чисто подобрав его снаружи, и затих.
Долго еще било его как в лихорадке, и он судорожно сжимал лежавшее рядом ружье:
— Упил! Ей боху упил!.. — шептал он в ужасе. — Все! Конес!..
На рассвете, продрогнув, он прокрался на берег и внимательно стал следить за своей баржой из кустов. От холода икал, закрывал рот ладонью и не мог остановить дрожь, бившую его от страха и от озноба. Идти на баржу было страшно, хотя оба замка, видел он, на дверях магазина висели. Неизвестно, сколько времени просидел бы он так, но вот из железной трубы над каютой медленно потянулась слабая струйка дыма, и Феня воспрянул духом: жена его была на судне и топила печку.
Он приободрился, засунул ружье понадежнее в кусты и берегом, возле самой воды, как бы прогуливаясь, стал приближаться к плавлавке.
Через час он уже решительно шел по дороге к запани. Разбудил там спящего диспетчера Полину Михайловну, выпросил у нее для буксировки катер и ушел в рейс.
Больше он под этим берегом не швартовался. Однако слухи до Фени дошли: мужик из вербованных, спьяну принявший плавлавку за брандвахту, твердо пообещал: «Убью!» Стрелок изрешетил ему кирзовые сапоги и окровянил ноги, хотя серьезно и не повредил их.
Поверил этому обещанию Феня или нет, неизвестно, но вскоре, не дождавшись конца навигации, он и жена его из сплавной конторы рассчитались. И уехали с Унжи навсегда.
Куда уехали, как, этого никто не узнал.
Балда
С главным инженером мы обходили суда, стоящие в районе генеральной запани. Вчера только вернулась из дальнего рейса самая большая наша лесовозная баржа. Баржа несамоходная, водоизмещением две тысячи тонн. К этой барже и направлялся главный. Еще издали увидел я, что на палубе никого, а трап кинут с борта на берег. «Убрел куда-нибудь», — подумал я о шкипере, предчувствуя очередную неприятность.
Едва главный дошел до середины трапа, как с баржи раздался угрожающий детский голос:
— Малс с тлапа, ать тую мать-мать!..
— О, елки-палки… — будто наткнулся на что, остановился посреди трапа главный.
На палубе, на самом припеке полдневного солнца, возле стены судовой надстройки стояли навытяжку трое голых ребятишек. Старшему едва ли было пять лет (он единственный был в трусиках), остальные, выпятив голые коричневые животы, шли, как говорят, по ранжиру. И стояли они не где-нибудь, а в деревянной просторной клетке, которая, будто вольер, тянулась вдоль всей надстройки. На реечной дверце клетки висел хороший замок. Однако это ничуть не смущало затворников, особенно старшего.
— Где отец-то у вас, гвардейцы голопузые? — спросил главный.
— Малс с сутна! Клыса сухопутная!
Подумав, главный развернулся и неловко сбежал по трапу вниз, а ободренный страж хлестнул ему в спину еще резче.
Хрустела под быстрыми шагами раскаленная береговая галька. Я едва поспевал за главным, а он кидал мне через плечо резко, отрывисто:
— Плавучий цирк!.. Зоопарк! Торговля рабами!.. Напринимали… Списать! Завтра же докладную мне! И разберись! Ясно?
— Ясно.
Дальше сухой галечник хрустел у нас под ногами в полной тишине. Шкипера, которого зовут в затоне Балдой, конечно, на барже не было, иначе он выскочил бы нам навстречу. Хуже того — его и быть скоро не могло (хорошо, что главный не стал ждать), потому что с баржи Балда ушел недавно. Об этом я догадался по ведру, которое стояло на краю палубы. Ведро было для доставания воды из-за борта. Оно уже высохло, а веревка его еще парила под солнцем, просыхала. От силы минут десять, как ушел Балда со своего судна.
Проводив главного, я снова направился на баржу Балды. В неизбывной духоте жаркого полдня не хотелось думать, а думать, догадывался я, предстояло, потому как обстановка тут была не простая.