— А чего думать. Плавать буду. Бабу надо искать — вот и вся дума. Один-то замотаешься.
— Баржу не оставляй так, а то заберется кто-нибудь. И ребятишек напугает.
— Забирайся — у меня все закрыто. Да я увижу.
— Откуда, от поселка, что ли?
— А чего? Я и вас видел, так и понял, что оба, с главным. И ребятишки чего делают, вижу.
— За два-то с лишним километра?
— А чего… С горы хорошо видно, как на ладони.
«Балда ты и есть Балда… — подумал я, подходя к трапу. — Не зря, видно, прозвали». Я пошел в мастерские поселка заказывать детали.
Никак не ожидал, что болты и пальцы в чужих (не от сплавконторы) мастерских выточат мне так быстро. Пока я ходил в столовую, все было уже готово. Завернув детали в тряпицу, я отправился на баржу. Подкрадывалось тихое, теплое предвечерье устоявшегося лета. На краю бора, возле сплавной конторы, сидел рыжий капитан Санька. Держа на коленях какую-то бумажку, он задумчиво смотрел вдаль, к реке. Отсюда хорошо и далеко были видны луга с озеринами, кустарники и весь сплавной рейд с черными точками людей, муравьино шевелящихся на панелях.
Видна была и баржа Балды, скромно приютившаяся у берега. Я поздоровался с Санькой, сел рядом на скамеечку.
— Слушай, чья вон та баржа? — спросил я.
— Это?.. Балды.
— Неужели видишь? — поразился я.
— Нет, просто знаю, что он тут стоит.
— На палубе что-нибудь различаешь?
— Да разве увидишь! Бинокль надо.
— А я так вижу: вон дети на палубе в клетке — двое спят, а один соску сосет.
Санька недоверчиво поглядел на меня.
— Не веришь? — спросил я. — Пошли, сейчас сам убедишься.
— Я туда не пойду, мне на запань надо, — с недоверием в голосе сказал Санька.
Я не стал его больше запутывать, а сказал откровенно, что это Балда так объяснил, что все на барже отсюда различил:
— Врет и не поморщится.
Санька рассмеялся.
— Не-ет, не врет. У него зенки как у ястреба… Я шапку из ондатры проспорил. Помню, вышли мы из Юрьевца — на капитанов учились там. Домой пошли по льду с Колькой Тягловым, идем, оба судоводители. И вот заспорили: один человек или двое идут нам навстречу. Там река — знаешь, какая ширь — километров семь до другого берега, колокольню в Завражье едва видно. А рано вышли, на дороге никого, только навстречу нам кто-то копошится далеко-о у того берега. Я говорю: «Двое!», а Колька твердит: «Один!»
— Спорим?!
— Спорим… На чего?
— На шапку. Кто проспорил, тот и снимет. — У него из кролика, а у меня дороже… Да я вижу, что не один.
Подождали Балду, он тоже с нами шел, да поотстал немного: «Разними!» Стукнул он нас по рукам, спросил:
— О чем спорили?
— А вон там идут. Двое или один? Как думаешь?
— Это? — как глянул, так и говорит: — Баба это. В зеленом пальте… А сзади-то санки тянет еще.
Засмеялись мы, пошли. Идем, дорога плохая… С час, наверное, топали. Встретились — точно, баба! И пальто зеленое, и санки сзади — повезла чего-то продавать в город.
Во зенки! Это он не вре-от… Всю жизнь на реке, с малых лет. Он ведь тоже судоводитель.
— Сняли?
— Конечно. Давал он гастроли. Весь затон смеялся… Ладно, пойду я, наряды вот подписывал, некогда. Потом как-нибудь расскажу.
О приключениях Балды я слышал потом не раз и от разных людей. При случае он мог и сам рассказать не меньше. Рассказывать он мастер: не поймешь, где врет, а где за правдой идет.
Когда я вернулся к нему на баржу, он был тут, ждал меня. Я проверил у него спасательные средства, ходовые огни, а потом мы пошли с ним на нос заменять болты и пальцы у шпиля. Заменили скоро, потому что Балда все делал решительно, с напором. Опрометью бегал по барже и сам себе командовал: «Где у меня ключи? А-а, я положил их на крамбол! Сейчас…» Уж как он любил все эти «прытко морские» слова: если отправляется на нос баржи, то говорит — пошел на бак, обычный берег называл пирсом. Откуда у него было это пристрастие, я так и не догадался. Может быть, он хотел этим подчеркнуть, что по сути своей он судоводитель, капитан.
Когда мы сложили ключи и вытерли ветошью руки, я спросил его:
— Не боишься один-то?
— А чего?
— Ну… к Фене вон приходили. Дурят молодцы-то.
— Знаю, работали они у меня прошлую навигацию, да обрыбилось. Тес грузили. Я сам двое суток из трюма не вылезал. Одни-то они знаешь как нагрузят — и баржу-то пополам переломят, им ведь все равно. Ухоркался с ними, еле ноги таскаю. Бригадир наш был, унженский, ну он и меня в табель, конечно, включил. Деньги получил я, в рейс готовлюсь, документы оформил, можно идти. А щемит чего-то сердце, жду будто чего. И точно — смотрю, идут, всем табуном на баржу правят. Зашли тихо, степенно, и трап за собой выдернули. Ну, думаю, будет концерт. Я на носу был, кручу помаленьку лебедку, жду — якорь подымал. Подходят: