— А вон бери шест да толкайся к берегу, если жить хочешь.
— А ты?
— А я рулить буду.
Паня сначала греб шестом, не достает до дна-то, потом стал толкаться, запыхался.
— Что я, движок, что ли, давай вместе.
— Мне нельзя, я на руле, ночь… Сейчас ракеты пускать буду, крен уж даем. Толкайся, говорю! — открыл рубку и палит вверх из ракетницы. — Матрос, брось шест. Готовь спасательные жилеты!
Так Паня один до берега и толкался: взмок, выпрыгнул в кусты и, ругаясь, пошел через лес в поселок пешком. Да дорогу-то потерял, в Глубокое болото забрел, там чуть совсем не утонул. К поселку вышел — а навстречу Балда пешочком идет, уже к дому своему подходит.
— Ты как?
— На буксире привели, ракеты увидели, — не задумываясь, соврал Балда.
— Ладно… — сказал Паня.
Всю ночь он, видно, акт составлял, а утром сидел у начальника и ждал Балду. Тому сказали, пришел он не больно-то скоро. Как набросились оба с начальником на него, ему и пятиться некуда.
— Снять его с катера! — кричит Паня.
— А и снимем! — поддерживает Василий Степаныч.
— Ах так! — кричит и Балда. — Снимайте! Это не работа! Я все нервы с вами истрепал. За одну ночь начисто волос лишился! Во!.. — и бац об пол фуражкой. — Глядите!.. — А у него плешь всю жизнь до спины была, одни уши торчат. Паня-то не видал его без фуражки, так и обомлел, — засмеялся Василий, вновь берясь за кисти.
— Сняли его? — спросил я.
— А чего делать-то. Сняли. Ох, почудил этот Балда… Своих, видишь, подводить не хотел. А надо было одного человечка за жабры взять, знаем мы этого окуня, он всю воду и взмутил тогда.
— Зрение у него, говорят, хорошее, — сказал я, вспомнив лето и рассказ Сашки-капитана.
— У Балды-то? Как у кошки. И ночью видит.
— Неужели?
— Говорят.
И Василий рассказал еще, как ходили однажды Балда с Феней летом в кино.
Стояли они тогда в Загривье, под запанью, и стояли рядом почти борт о борт. Вечером один подсказал, а второй тут же согласился бежать до Загривья в кино. Сказано — сделано: оба решительные. Феня китель новый надел, брюки отгладил, ботинкам лоску задал. И фуражку с крабом на свою лихую голову водрузил. Одним словом, полную форму выдержал. А Балда так, почти в рабочем своем двинул. Глядит на Феню, диву дается: тот по панелям как гардемарин марширует. Лугами по панелям хорошо было идти, а в самом поселке грязь непролазная. Дожди тогда день и ночь лили.
Вышли они из кино, тьма — глаз выколи. Зашли и ступить не знают куда.
— Не пойму, одна глязь клугом, — картавит Феня, вглядываясь в черноту. Впереди белеет что-то на дороге.
— А вон, — подсказывает Балда сзади, — прыгай на доску-то, а дальше сухо, я помню.
— Сейцас лазбегусь… — отступил Феня назад да как сиганет. А из-под ног-то у него свинья как выпрыгнет. Захоркала, да в прыжки и понеслась. А Феня уж на ее месте, в грязи валяется. Балда помог ему выбраться на сухое, опять пошли.
— Кулвы!.. Свинью подлозили, — всю дорогу оправдывался Феня. А Балда опять сзади, слушает да кирзовыми сапогами по панелям постукивает.
Артист Коротконогов
Большинство шкиперов на палубе своей ходит вяло, шаркающей походкой. А Коротконогов, как ежик: «Тук-тук-тук…» — раздается в ночи. Лежишь в каюте и слышишь, как он бегает там по палубе, потукивает ботиночками.
Низкорослый, подвижный, он на удивление складен, крепок как душой, так и телом. Хоть на берегу, хоть на палубе ходит всегда упруго, рывками — будто земля отталкивает его как резина. Черные брови и волосы, крепкая щетина щек, сильные руки и выпуклая волосатая грудь — все в нем по-цыгански породисто, красиво. Маленьким он кажется только у караванки или в клубе — среди других людей, а на палубе своей посудины он — хозяин, царь, недостатка этого тут никому не видно. Не чувствовал его за собой и сам Коротконогов.
Как-то вечером поджидали мы на палубе его брандвахты катер, чтобы переехать на другой берег. Пришел катер не сразу, потому что привез плотовщиков на брандвахту и стал ждать, когда они соберутся в дорогу: в эту ночь два этих сплавщика уходили с плотом до Горького. Старший из них таскал с брандвахты матрацы, одеяла, фуфайки, чайник, кастрюли… А молодой тем временем заправлял на баке керосином лампы. Все, кто ожидал катера, наблюдали за их сборами. Воронки у парнишки не было, и керосин проливался из ведра прямо на палубу. Коротконогов сначала молча глядел на все это с верхней палубы, потом сказал:
— А ты черпай из ведра прямо лампой.