— У меня есть, — опять сказал Балда и опять потрогал на груди выступавшее место. — Неужели не будешь, я уж забыл, как оно и пахнет, с детьми-то. Разговеться хоть. Теперь баба у меня на барже-то. Не знаю, приживется ли. Пошли ко мне?
Коротконогов поглядел вдоль берега, спросил:
— Там?
— Ыгы.
— Далеко.
— Так где бы нам с тобой! Везде народ, милиция.
— А пошли к нашим! — и черные глаза Коротконогова заблестели.
— Куда это?
— А вон… Цыганы на угоре, видишь? Вон палатки в кустах. Ляжем возле них в кустики — и тихо. Ни одна милиция не тронет. Я тоже как цыган. Если подойдут, скажем, артисты, быт изучаем. Мне режиссер велел. Я ведь цыгана играть буду. Вот привыкаю, — и он отряхнул свободной рукой подол рубахи.
— Пошли!
Цыгане в палатках еще только просыпались. Сели неподалеку, и оба почувствовали себя при месте: вроде бы и в стороне и в людях одновременно.
— А петуха куда, так и буду держать? — спросил Коротконогов.
— Подожди, — Балда приподнялся на локте, — у меня вроде бечевочка в кармане была. — Пошарил — точно. — Вот она! Давай вяжи за ногу. И за куст, пусть пасется. Вот та-ак…
Почувствовав себя совсем свободно, они лежали на траве, молча наливали в раздвижной стаканчик по очереди, отпивали по глоточку и со знанием дела поглядывали на Волгу, на проходящие мимо суда, на пассажирский причал… Дома они были, в своей стихии, и в то же время — на отдыхе. Понимали это оба без слов, потому и не говорили ничего, чтобы не испортить отрадную минуту: не часто она выпадает.
Не успели они насладиться своим блаженным состоянием, как смотрят, бежит к ним от цыганских палаток девчушка. Вся-то — под стол не нагибаясь зайдет, а уж дело свое знает. Подбежала и сразу:
— Дядя, дай денежку — спляшу.
— А где у тебя мама? — повернулся к ней Балда. — Давай-ко позови сюда маму.
А она будто не слышит, затвердила одно да и только:
— Дай денежку — спляшу.
— Мама, говорю, где?
— А вон она, — увидел Коротконогов.
Оглянулись — а она уже вокруг петуха крутится, травку собирает и ножичек в руке держит.
Коротконогов на всякий случай подтянул петуха поближе, а Балда переключился на нее:
— Лечебные травки собираешь? Иди-ка сюда, голубушка. Ты настоящая цыганка?
— Настоящая.
— Молдаванка?
— Сербиянка.
— Врешь! По глазам вижу — молдаванка!
— Я…
— …а глаза печальные-печальные, ох, не легко тебе: муж не любит…
— Нет-нет, не умеешь!..
— Слушай! — грозно вещал Балда. — Уходи из табора! Ждет тебя великая муть и казенный дом! Ждет тебя чужой муж и падучая болезнь. Ох, пропадешь — по глазам читаю! Позолоти!.. Доскажу главное. — Балда встал и, протягивая перед собой руку, направился к цыганке. Но та, по-мужицки матерясь, уже летела к своим палаткам, оглядываясь, грозила Балде кулаком, и подол красного сарафана полоскался на ее пятках.
— Ну как, получается? — спросил Балда, вернувшись на прежнее место.
Коротконогов хохотал, катаясь на траве. Петух в недоумении тянул шею, косил на него глазом. Успокоившись, Коротконогов отщипнул от булки и поманил:
— Петь-петь-петь, не бойся, на, иди, хлебца.
— Подожди! — схватил его за руку Балда. — Дай сюда… — Он забрал у Балды хлеб, помочил корочку в вине и тогда бросил. — Вот теперь клюй. А ты горевал. Сейчас увидишь, запоет, как на гулянье. Если это петух, а не кастрат какой-нибудь. Я знаю… Давай и мы по малой.
Гуляли по набережной люди, потрескивал костер возле цыганских палаток, там не спеша просыпались: кашляли взрослые и ревели дети. Волгой шли редкие суда, качались лодки у берега. А они лежа наблюдали все это, отдыхали. Они совсем не ждали, когда в тишине воскресного солнечного утра прорезалось это звонко-чистое «кукаре-еку-уу!..»
Балда понимающе глянул на Коротконогова, тот одобрительно глянул на петуха. А петух разошелся как на своем собственном дворе: споет, клюнет раза три фиолетовую корочку и опять вытягивается, как на параде. Коротконогов предупредительно подергал бечевочку: хватит, мол, все ясно. Но петух, как оказалось, только еще входил в азарт и, не глядя на хозяев, голосил на всю Волгу. Люди оглядывались, несколько человек уже остановились, и один, самый дотошный, показывал к кустам пальцем.
— Ку-ка-ре-е-ку-уу!
— Убирай бутылку! — потянул за бечевку Коротконогов. — Доорется — сейчас милиция придет. Вставай, отдаем швартовы!.. Хватит, голос сорвешь, дура, играть нечем будет. — Он стал ловить петуха, но тот и не думал терять своей свободы. Он скакнул навстречу и два раза больно клюнул Коротконогова в голое запястье.