— Сволочь! — отдернул руку Коротконогов. — Ну и зверя приторговал.
Балда снял китель и бросил ему:
— На, накрой.
Обмотав петуха флотским кителем, они шустро двинулись по набережной, один в тельняшке, другой в малиновой навыпуск рубахе. Петух, завернутый в китель, недовольно ворочался там и сдавленно издавал какие-то звуки.
Коротконогов на ходу прижимал его локтем к себе, зло шептал: «Молчи, тварь».
Прибежав на баржу, сразу постучались к режиссеру.
— Поет? — спросил тот, развернувшись на стуле.
— О! Не остановишь, — улыбаясь, сказал Коротконогов и вытряхнул петуха на пол. Оправив перья, петух начал бродить по каюте, постукивая крепкими когтями по полу.
Режиссер и два артиста, бывшие у него, глядели на петуха, ждали. Но тот, сонно походив по сумрачному квадрату каюты, забрался в уголок под стул и, поджав ногу, матовой пленкой прикрыл глаз.
— Больной какой-то, — сказал режиссер.
— Притомился, — сдерживая гнев, ответил Коротконогов и стал пересчитывать сдачу.
Когда они вышли с Балдой из каюты и стали прощаться, Коротконогов сказал тихо:
— Вот скотина! Проорался, в сон его кинуло… Ты в затон скоро?
— Завтра думаю, — ответил Балда.
— Давай, — подал ему руку Коротконогов. — Смотри там никому не говори, что видел меня.
Почему он так сказал, Балда не знал. Но наказ выполнил — ни единой душе не обмолвился об этой встрече: друзья они были с Коротконоговым.
Однажды хмурым осенним утром незнакомый волжский катер притащил в затон какую-то старомодную посудину. Поставил баржу у берега, и с баржи сошел коренастый, цыганского обличья человек: черная как смоль борода с проседью, малиновая с распахнутым воротом рубаха, на крепкой шее крест, в ухе серьга, а во рту трубка.
Капитаны, сидевшие у караванки, недоуменно переглянулись, а он, проходя мимо, приветственно помахал им рукой. Не останавливаясь, уверенно прошагал прямо в контору. Там, деликатно постучав в дверь, он вошел и сказал от порога:
— Здравствуйте, Василий Степаныч! Это я.
Начальник долго глядел на пришельца, отыскивая соответствия между его голосом и обличьем, так долго, что цыган попритушил большим пальцем трубку и, вздохнув, сел на диван. Положив ногу на ногу в пыльных сапогах, сидел, ждал.
Много людей бывало у начальника затона, но цыгане еще не заходили. И он, обремененный множеством забот, ко всему привыкший, сидел и думал, откуда же и зачем занесло этого.
— Да я это, я! Коротконогов! — не вынес тягостного молчания пришелец.
— Ты?.. Явился, перебежчик, — наконец узнал своего шкипера начальник. — Откуда?
— Кино сымал.
— Какое еще кино? — издевательски спросил начальник, хотя все уже знал. — И форма на тебе новая. С табором, что ли, якшался? Иную веру принял?
— Заставили, — слегка смутившись, сказал Коротконогов. — Я и сам играл. Цыгана. В общем, как артист, — и как бы в подтверждение своих слов разжег трубку.
— Вижу, что артист. Все вы артисты… Баржу-то не проломил?
— Нет, лишнего еще понастроили. Плотников теперь надо, сымать все хоть на дрова. Крышу как им надо сделали.
— Баламут!
— Почему?
— Потому. В театре работаешь или на флоте?
— Забрали.
— Не захотел бы, так не забрали.
— А как? Налетели — давай, давай!
— А ты бы не давался.
— Сказали: не отпустим, баржа — как надо, и сам ты нам пригодишься. Бороду вот велели копить, — Коротконогов провел по ней рукой. — Цыган им надо было, песни петь, плясать.
— Водку пить, — дополнил начальник.
— А все лето — замучился.
— Во, во!.. Ты и рад.
— Так а что я сделаю?
— Бежать надо было, баламут!
— Так как я побегу, не гружен еще был?
— Да хрен с ним, с грузом! Учить вас надо, как? Ночью забуксировался и отвалил. Нашли бы они такое-то корыто и без тебя. А то вот всю навигацию прогулял — и хорош! Им ведь досуг. Они вон всякое кино едут на Унжу снимать. Им хоть вообще не работай. А дело кто будет делать?
Коротконогов тяжело вздохнул и сунул потухшую трубку за голенище сапога.
— У меня ведь и документы есть, Василий Степаныч. Вот покажу, если не верите.
— Не надо! Знаю… Гастроле-ер!.. На всю зиму пойдешь дрова пилить.
Коротконогов понял, что разговор окончен, встал и направился к двери. Но у самых дверей остановился, сказал:
— А мне еще лучше! Пойду пилить, чем так сидеть.
Когда он ушел, Василий Степанович, откинувшись на стуле, долго смеялся. Потом встал и пошел на берег глянуть на артистическую баржу.