Я прислонил к пню голенище старого, резинового сапога и отошел на выстрел.
Старенькая двустволка заграничной фирмы ахнула неожиданно бойко. Не только сапог, а и полусгнивший пень были прошиты насквозь. Константин помолодел даже.
— Ну, что я говорил! Эх, не сын бы… Жаль продавать-то. Ведь я это ружье знаю. Да устарел вот… — и он осекся. «Значит, дело не только в сыне», — подумал я.
Боясь, что он передумает, я тут же отдал ему деньги. Закурили мы возле пенька, посидели на сухом песке и разошлись. Я с ружьем, а он налегке.
Вспоминая все это, я сидел и думал в своем кабинете, как буду с ним разговаривать завтра, когда он придет.
Но на другой день он не пришел. Не было и ее.
Пришли они только весной. Оба вместе.
— Давай ставь, — сказала она, первой войдя в кабинет.
— Куда?
— Как куда? На нашу восьмую.
— Вместе? — спросил я.
— А как же! Почти сорок лет вместе плаваем. Неужели порознь! — по-хозяйски заявила она. Обмахнула стул рукавичкой и указала Константину:
— Посиди.
И он послушался, присел, сполна доверив разговор ей. «Ну, слава богу, — подумал я. — Перемололось, видно».
До середины лета о них ничего на реке слышно не было. Значит, шло у них все ладно, мирно. Но однажды, в июле, когда я собрался с утра ехать на запань, начальник среди прочих указаний вспомнил вдруг:
— Да загляни там на восьмую брандвахту. Шкипер чего-то там дурит, рабочие обижаются.
— Константин, что ли?
— Ну да.
Меня удивило то, что обижались именно рабочие, жившие на его брандвахте, а не Павла, жена его. Что бы такое могло быть?
Я заехал сразу, еще не добравшись до запани. Чалку у катера приняла она. Накинула ее на кнехт и как-то уж очень осторожно пошла снова в каюту.
— Хозяина позови! — крикнул я ей вдогонку. В ожидании его я обошел брандвахту, заглянул в котельную, в красный уголок — беспорядок везде был вызывающий. Рабочих никого не было, все находились на запани, на работе. Ясно мне стало, почему обижались они.
Из каюты вышла опять она, а не Константин.
— Хворает он, головы не подымает, — сказала она виновато.
Времени у меня было в обрез, а разговор предстоял серьезный, поэтому я сказал:
— Ладно, на обратном пути заеду. Все прибрать, вымыть! Запустили хуже свинарника, народ жалуется. Скажи ему, снимем на берег, если не может. Другого найдем!..
Капитан, видя, что я направляюсь к катеру, запустил двигатель, и мы отвалили.
С запани я возвращался под вечер. Не особо усердно, но порядок на брандвахте был наведен, палуба темнела, окаченная водой.
Павла стояла возле своей каюты и легонько поманивала меня рукой к себе.
— В каюту-то зайди…
— Иду.
Не успел я перешагнуть порог, как она закрыла дверь на крючок и, сняв фуфайку, оказалась в серой шерстяной кофте — новой, не рабочей. Сам Константин, причесанный и застегнутый на все пуговицы флотского кителя, чинно сидел во главе праздничного стола. Глаза его ласково поблескивали, и весь вид у него был торжественный. Объяснять ничего было не надо, даже того, зачем позвали меня сюда. И утренняя «болезнь» Константина, и виноватый вид Павлы, и запущенность брандвахты — все говорило само за себя. Непонятно было только одно: в честь чего вершился этот пир.
— Рыбки жареной подложи, — попросил Константин, прислушиваясь, как потрескивает за ситцевой шторкой сковорода.
— А сейчас, сейчас… — заторопилась она, выбирая с посудницы тарелку.
— Подвигайтесь, Арсеньич… — неожиданно перешел Константин на официальный тон. И мне стало смешно, потому что в навигацию было принято у нас простое обращение. Хотя мы и не забывали, кто есть кто. Это была своего рода условность, которая просто облегчала общение и работу. Но еще больше удивило меня другое: оба они будто бы совсем и не чувствовали за собой никакой вины. Уловив приближение откровенного момента, Павла вышла из своей кухоньки.
— Нет уж, Ваня, снимать, так обоих… Мы всю жизнь вместе. Вот уж сорок лет в одной каюте живем.
— Юбилей у нас, — стеснительно объявил Константин. — Отмечаем маленько, — и улыбнулся. Я почувствовал внутреннее облегчение и уже совсем просто поглядел на крючок, которым меня здесь заперли.
Павла, поправив тарелки на столе, села рядом с Константином, робко дотронулась до рюмочки: