Не прочь было пошутить над Константином и наше речное начальство, которое, по старой памяти, еще заезжало (точнее — заходило) к Константину. И были теперь эти наезды как-то поспешно-снисходительны, вроде бы и необязательны. Зайдя на палубу и потопав ботинками, обивая песок, гости обычно спрашивали у Константина:
— Ну как, не качает? Не боишься, что унесет ночью? Теперь тебе рай, а не жизнь. Хоть сенокосничай по утрам, скотину заводи…
Константин хмуро слушал. Он чувствовал, что отношение к нему уже иное, не то, что прежде. Наверное, чувствовал и другое: кончилась его речная жизнь навсегда. Оба они с Павлой были уже на пенсии и понимали, что дело хоть и неспешно, а движется к извечному концу. Привыкали они к новой жизни с трудом. Теперь даже умываться им надо было ходить к реке.
Вечерами Константин стоял на верхней палубе и глядел на закат, который отражался в притихшем рейде. За долгие годы навигаций Константин привык отходить ко сну, как и положено, последним. Но здесь этого было не дождаться: брандвахта не успокаивалась, жила всю ночь. И Константин, никогда ранее не удивший рыбы, стал уходить вечерами к реке с удочкой. Он и не удил там, а сидел просто так. Приходила к нему в сумерках и Павла, садилась на бревно, ждала. Вдвоем и сидели они до темноты, о чем-то неспешно переговаривались, оба в фуфаечках, серенькие. Константин теперь не носил уж свой китель, будто стеснялся, надевал его только в каюте.
К середине лета брандвахта совсем изменила свой облик. Как дикое животное начинает паршиветь в неволе, так и она быстро утратила свой прежний вид. Она будто заболела: с бортов ее в горячий песок стекала расплавленная смола, вокруг всего корпуса валялись консервные банки, пустые кульки, обрывки газет. Широкие окна запылились. Когда поднимался ветер, песок сухо сек по стенам и стеклам, набивался в щели. Брандвахте на берегу, как и всякому судну на суше, не хватало водной прохлады, живительного речного воздуха.
Не хватало всего этого и Константину. Когда однажды я зашел к нему, то удивлен был его видом: он постарел, осунулся, стал просто старик, а не шкипер. Не было уже в нем прежнего задора, победной уверенности в себе… Что-то сломалось в нем. Он сдался. Всегда это больно видеть в человеке, тяжело было смотреть и на Константина. Его ничего не интересовало, о брандвахте он говорил мало, без охоты. Одно только его беспокоило:
— Надо переделывать отопительную систему. С этим котлом на берегу нельзя, сгоришь…
Как узнал я после, говорил он об этом не раз, и не только мне, а всему начальству, какое бывало у него. Но стояло лето, нужды в отоплении не было. И самое главное, не было теперь у брандвахты хозяина: из списка судов ее уже вычеркнули, а береговым властям так еще и не передали, не оформили актом. Как-то я заикнулся об отоплении у начальника в присутствии технорука. Они переглянулись и сделали вид, что говорить об этом не стоит.
— Осенью что-нибудь придумаем, — сказал технорук. И я понял, что вопрос этот у них уже решен. — Как это часто бывает, мы тянули время, ждали осени, чтобы Константин у нас доработал навигацию. А там… А там видно будет, пусть новые владельцы И заботятся сами. Примерно также, наверное, думали и береговые хозяева нового жилья.
Но подошла осень, и новые заботы захлестнули всех. Нам надо было думать о стягивании флота в затон, о расстановке судов на зиму, о подготовке их к ремонту, об отпусках плавсоставу… Тут уж о Константиновой брандвахте забыли вовсе: ему-то ледостав больше не угрожал. А потом поднялась канитель с топливом, затеянная Боцманом, — там и вовсе стало не до Константина.
Октябрьские праздники большинство судов встречало уже в затоне. Как обычно, на эти дни был назначен по затону старший дежурный. Нынче им оказался наш плановик Максим Снопихин, известный всему затону как азартный охотник и игрок в карты.