Когда в клубе закончилась торжественная часть и люди устремились к своим праздничным столам, Снопихин из-за стола уже вылезал. Как главный страж флота, он помнил свое дело и знал, когда его надо вершить.
Еще накануне он забрал со склада у Чугунова списанные за истечением срока сигнальные ракеты. Теперь, посадив за руль мотоцикла своего старшего сына, приехавшего на праздник из института, Максим будто в розвальни ввалился в коляску, запахнул шубу и скомандовал: «На берег!»
На полной скорости мотоцикл с ревом летел вдоль спящих судов, плановик палил из ракетницы в черное небо, и огни, отпугивая тьму, освещали кресты мачт.
— Вон плановик пыль в глаза начальству пускает, — говорили люди, расходясь от клуба.
«Задав страху», Снопихин на той же скорости вернулся к застолью. Потом играл с домашними в преферанс. Дома было жарко натоплено, и Снопихин в эту свою празднично-рабочую ночь еще дважды выезжал на моцион, освещая салютом полночные суда.
Долго еще потом вспоминали об этой пиротехнике. Оно, может быть, и не вспоминали бы, не смеялись так, если б наутро, придя в затон, не увидели все, что одна из брандвахт, стоявшая у другого берега, ушла под воду по самую крышу. Стали искать Максима, нашли его дома, спящим глубоко и праведно возле колоды карт на стуле.
Шкипер затонувшей брандвахты, наверное, единственный человек, ночевавший в эту ночь на своем судне, слегка подмок, но выбрался на берег. Выбирался уже на затопленной лодке. Роковым образом не везло ему в эту навигацию! Весной он утопил свой катер, а теперь, в самом конце навигации, затонула и брандвахта. Напуганный, он до утра сидел на берегу, с надеждой глядя в сторону караванки. Он даже кричать не решался, а терпеливо ждал рассвета. Не успели мы опомниться от этой беды, как из главной конторы позвонили: «Ночью сгорела ваша брандвахта на берегу у дороги!» Сердце во мне упало — это была брандвахта Константина.
Мы выехали туда втроем: начальник затона, я и милиционер Паня. По смерзшейся дороге грузовик рвался сквозь притихшие перед зимой леса. Паня, придерживая на коленях прыгавшую сумку, о чем-то сосредоточенно думал и иногда загадочно улыбался, глядя в глубину леса. Мы не разговаривали. Начальник сидел в кабине с шофером.
Часа через полтора выехали из леса и остановились на краю бора, на самом возвышенном месте. Река открылась нам пустынной, безжизненной, с пологими скучными берегами. Не было на ней уже запани, никакого движения — не наша теперь была эта река, не навигационная.
Видна была как на ладони и брандвахта Константина, вернее, то, что от нее осталось. На сахарно-белой палестине прибрежья, как сгоревший пирог на скатерти, чернело пожарище. А от него, слабым пунктиром испятнав скатерть, будто бы бежали прочь два обгорелых черных паука. Они отбежали одинаково и, застигнутые жаром, как в предсмертной судороге, вцепились всеми лапами в холодный песок. Это были теперь уж окончательно никому не нужные якоря на цепях врастяжку. В воздухе, стояла осенняя, как бы стеклянная, ясность, голы были кустарники в лугах, скупо блестели среди них озерины, отражая холодный блеск уже низкого солнца. По очереди оглядывая пожарище, мы молча передавали бинокль из рук в руки, вздыхали и притопывали зазябшими без движения ногами. Возле пожарища никого не было, только два человека сидели на бревне поодаль и глядели на овально-черный дымящийся след брандвахты. Конечно, это были Константин и Павла. Они терпеливо ждали своей дальнейшей участи.
— Чисто! — сказал начальник со скорбным, будто на похоронах, лицом и, шагнув, положил бинокль в кабину.
На берег мы пошли пешком, по панелям. Увидев нас, Константин не удивился, не вышел из своего равнодушно-печального состояния.
Мы спросили, нет ли жертв. Слава богу, их не было; только один капитан, ночевавший у Константина, прыгая с верхней палубы, сломал ногу. Его увезли в больницу.
— Кто поджег? — спросил Паня.
Константин молчал. Павла тоже не знала, но ответила, что брандвахта загорелась в полночь и поднялась суматоха.
Паня обошел пожарище большим кругом, вглядываясь в следы на песке. Потом, наступив хромовым сапогом на лапу якоря, что-то писал, а вернувшись к нам, сказал, строго глядя на Константина:
— Допрос сымать там буду. Обоим зайти ко мне.
— Я говорил, что сгорю, — сказал Константин.
— А ты вроде рад! — рассердился начальник.
— Как хошь… Рано или поздно все равно бы сгорел.
— Разберемся… — неопределенно ответил начальник.
Василий Степанович и Паня еще спрашивали Константина, выпытывали у него, но он так и стоял молча, виновато сутулясь в своей фуфайке. От пожарища тянуло жаром, хотя почти уже все сгорело. Только безобразно почерневшими скелетами выпирали из груды углей железные остовы коек, торчали трубы и радиаторы отопления.